№1(393)

Январь 2015

 Дон Кихот из гетто
  

автор: Семен Рудяк                   


- Ты - Дон Кихот? - обратился я к долговязому скелету, на котором одежда висела так, что просилась на вешалку.
- Нет, - сказал Дон Кихот с неожиданно щедрой для приезжих беженцев улыбкой. – Я Марк. Но мой отец, действительно, владел ветряной мельницей.
Мужчина без прыжка сошел с каруцы (румынская телега), потому что его ноги, спущенные с нее, уже касались земли.
- Здравствуйте, Марк! Значит, эта старая кляча, которая привезла нас, - не Росинант?
- Скорее, ты - Дульцинея. Как зовут тебя, мальчик? 
- Мама зовет Сема.
- Запомни, Беренис, - обратился он к девочке, стоящей рядом, - и… привыкнем.
И я привык. К двум метрам роста Дон Кихота, которого девочка звала не "папа", как у нас принято, а Марк. И к ее сказочному имени Беренис. Привык к тому, что девочка всегда читала. К тому, что заплетал косы ей папа. Что регулярно, несколько раз в день, они чистили зубы: не до и после, а, кажется, вместо. Журналист Марк был очень образованным человеком: знал почти все европейские языки и даже идиш, который, по его словам, выучил специально, готовясь к встрече со мной. Я, конечно же, своими ничтожными познаниями в литературе и языках вряд ли устраивал Марка как собеседник, но в нем жил удивительный педагог, который вызывал постоянное восхищение не только у меня, но и у Беренис. Он великолепно декламировал стихи, обязательно - стоя. И то, что звуки голоса попадали к нам в уши сверху, делало их еще более привлекательными и значительными. Шиллер, Шекспир, Гете, Гейне, Бялик - такой была не вся палитра декламаций и речитативов. Я был счастлив, когда мог принести Беренис яблоки и мурели (сорт маленьких абрикосов), ворованные в саду за пределами гетто. И совсем счастлив, если удавалось добыть что-то более существенное из еды. 
Марк и Беренис нашли приют в менее всего пострадавшей комнатенке большого деревянного дома, разрушенного в первые дни войны крупной немецкой бомбой. В доме прежде жил старик Иосиф-шорник. Жил, на моей памяти, всегда один: дочь умерла от родовой горячки, несмотря на все усилия доктора Мазаника, который, по убеждению мамы, мог бы стать отличным сапожником, как и его отец, и не портачил бы здоровье доверчивых женщин. Хотя злые языки говорили, что во всём районе при красавце Мазанике не было бездетных семей...
Старик был уверен, что очень дружит с юмором и, возможно, так оно и было, если бы старый Иосиф не начинал смеяться своим скабрёзным шуткам гораздо раньше слушателей, а его выразительно местечкoвая речь так не нуждалась бы в услугах логопеда, которого в городке и быть не могло...
Дом когда-то принадлежал городскому стряпчему, утонувшему в волнах девятого вала чисток тридцать седьмого года вместе с сыновьями, был конфискован и затем превращен в коммуналку, - единственную в городке. А образованную из стеклянной веранды общую кухню прослушивали и просматривали все, кому не лень, извне...
Но разрушенный дом, приютивший наших беженцев, все покинули, а новые жильцы день и ночь расчищали территорию от стекла, щебня, деревянных деталей и черепицы...
Погреб дома содержал существенные продуктовые находки - картошку, морковь, лук: не самой высокой свежести, но кто с этим считался в голодном гетто. Марку доставляло особое удовольствие, что его любимица, когда брала что-то к столу, непременно собирала еще два-три набора для соседских детей. Маленькие дети плохо говорили, но благодарность на лицах проступала выразительно.
О нежной, как сказали бы раньше, - безумной любви двухметрового Марка-дон Кихота к своей доце Дульцинее надо бы писать новую "Песнь песней". Природу такой любви вряд ли можно искать в генетике и слепоте этого чувства: ребенок не выбирает, не замечает, не любит более умных, красивых, сильных и даже в том возрасте, когда он все это отличает... Беренис так нежно ласкалась к скелетному дону и так любила его речи, игры, шутки и пение, что ему не нужно было совершать подвигов и бороться с мельницами...
Марк обожал Беренис со дня рождения, запретил матери кормить ее, когда обнаружил, что жирность небесно-голубого материнского молока была только два процента вместо пяти нормальных…
Мама, сотрудница института Зигмунда Фрейда, обожала своего первенца, но правильно рассудила, что уход за девочкой у Марка получится лучше. И только один раз, когда девочка ночью из другой комнаты тихо, как обычно, позвала: "Папа", и она тоже проснулась и вместе с Марком подошла к ней - услышала: "Мама, я тебя не звала", она пожалела, что пришла и даже разрыдалась... Но Беренис была так взаимно счастлива с папой, что в материнском сердце для обиды места просто не нашлось. 
Любовь к девочке многократно увеличилась после чудовищной гибели Гертруды - матери Беренис, на адовых дорогах депортации. В одном из селений Транснистрии, когда колонна беженцев остановилacь, чтобы люди могли обменять на какой-то провиант предметы жалкого скарба и одежды, которые им разрешили взять с собой, с ужасными ограничениями, случилось то, что разрушило остатки веры несчастных изгоев в добро, чудесное спасение, в людей, в себя...
Гертруда и её две приятельницы-провизоры из Бухареста, в поисках молока и сыра для детей, на которые места эти были богаты, решились немного углубиться в селение вослед за местным жителем, посулившим им выгодный обмен... и больше их живыми никто уже не видел... Колонна двинулась в путь спустя семь часов, только когда с участием раввина захоронили в чистом поле останки трех жестоко зарубленных еврейских мам.
"За что?! " - спросил кто-то громкий из процессии, и кто-то другой тихо ответил: "Гертруда имела с собой золотую коронку, которую удалила, чтобы выменять... на смерть".
Когда на "сестринской" общей могиле вырос холмик, раби спросил у Беренис, хочет ли она что-то сказать, но девочка затолкала в свежую землю холмика бумажку и прошептала: "Нет, я ей все написала"... Марк, под призывы возниц, в ступоре, полном оцепенении, с невидящими глазами двигался вместе с девочкой за руку к своей опустевшей телеге.
...Две недели отвратительной дорожной тряски и лишений, с проблемами питания, санитарии и страха пред неведомым легкой пеленой как-то затянули глубокую рану катастрофы. Оберегая чувствительную девочку от ужасов бытия, Марк, в прошлом посещавший только книжные ярмарки и биеннале, проявлял столько неожиданной прыти и страсти в приобретении чего-то съедобного и калорийного для своей предельно истощенной любимицы, что моя ироничная мама в своей неистребимой насмешливости изрекла: "И зачем мы только мучимся, рожая детей? Мужчины всё делают лучше. Пусть бы и рожали тоже."
- Дон, что ты делаешь? Ты уже всё вынес из дому за эту кукурузную муку и помидор.
- Выше голову, девочка, мы достаточно наказаны. Тот, кто карает, тот также и награждает таких добрых девочек, как ты. Он не бросит нас на произвол судьбы...
- Прочти стихи, Марк.
- Скорее плач, но в юности я и этим грешил... Ты не хочешь мне помочь, доченька? В погребе, который разгребаю, кажется, есть тайник, и с моими двумя метрами там неудобно.
- Ты шутишь, Марк? Я сгораю от любопытства!
Марк не шутил, но лукавил: он еще вчера обнаружил в схроне пять залитых сургучом баночек из-под горчицы такой тяжести, что не было сомнений в драгоценности груза. На баночках аккуратный хозяин сделал номерные наклейки: Марк отметил даже непонятное отсутствие банки номер три. Он не стал вскрывать ни одной банки для того, чтобы радость находки досталась девочке, остро нуждавшейся в всплеске положительных эмоций, и впервые разрыдался, когда услышал такой восторг в неожиданно теплом и первом ..."папа ", что Марк даже забыл о судьбоносной находке...

Эпилог

Клад, обнаруженный Марком, был огромным даром судьбы. В первой же банке оказались золотые монеты царской чеканки и золотые с крестами тяжелые цепи. Как стряпчий оказался владельцем такого состояния - иностранцу Марку было и непонятно, и даже неинтересно.
- Марк, - сказала Беренис, когда была открыта первая баночка, - зачем нам это надо? Нас всех убьют, как маму. Тут столько золота и украшений, что убьют все гетто. Давай его обратно спрячем.
- Дон, что ты делаешь? Ты уже всё вынес из дому за эту кукурузную муку и помидоры, которые терпеть не могу и давлюсь ради тебя?
У Марка что-то страшно заныло в груди. Он не догадывался, что девочка знала, за что растерзали маму. И все, что она говорила, безмерно его взволновало.

Найденный клад был истинным состоянием и в известной мере спасением от голодной смерти огромного, более пятнадцати тысяч человек, гетто. Именно так распорядился находкой добрейший Дон: всё, исключая малую толику, предназначенную для Беренис, было отдано Совету старейшин гетто для устройства общественного питания, а также санитарной службе, ведущей непосильную и отважную борьбу с дизентерией, тифом и специальному фонду спасения, созданному, чтобы как-то отдалить время расправы, которая уже полыхала над обреченными соседними гетто. Умилостивить идейное зверье специальных зондеркоманд СС не представлялось возможным, но местные полицаи и румынские жандармы еще бывали сговорчивей...
Марк, раздав всё свое состояние, стал жить совершенно отстраненной жизнью, нe контактировал ни с кем, кроме дочери, и патологически страшился дизентерийного заражения, которое в отсутствии антибиотиков и простых медикаментозных средств всегда имело кровавый смертельный исход.
К осенним холодам, когда утихли и совсем завершились страхи заражения теплолюбивой палочкой "грязной" смерти, Марк умиротворился, повеселел и даже изменил сказочный репертуар, на сон грядущий без которого здесь не засыпали и плохо кушали тоже: прежний елейный, с обязательными принцами, дворцами и алыми парусами сменился пересказами шекспировских и геродотовских трагедий и мужественных одиссей древнегреческих мифов и сказаний, долженствущих как-то закалить в условиях будущей безысходности психику чувственной натуры девочки.

У этой печальной истории было неожиданное и счастливое завершение. Но ему предшествовала еще полная чаша горьких страданий. Пришла зима, с ней нагрянул страшный тиф. Марк снова замкнулся в себе и совершил то, за что казнился потом до конца дней своих. Боясь заражения, он состриг божественной красоты локоны Беренис. И, хотя девочка над этим смеялась, он очень страдал: выросшие заново локоны, возмущенные насилием, изменили не только форму, но и краски. Марк уберег девочку, но заболел сам. И в беспамятстве от высокой температуры кричал только: "Не подходи!". Девочка не отходила от него, прикладывая холодные влажные компрессы. У постели больного бессменно дежурили все врачи гетто, и когда на тринадцатый кризисный день Марк открыл прояснившиеся глаза, прошептал: "Я жив, Беренис. Все будет хорошо".
Гетто не было уничтожено, и в большой мере - благодаря Марку. Сразу после освобождения он увез свою девочку на родину, но не исчез из нашего поля зрения. Ибо в местной синагоге еще длительное время читали благословение любви и душевной щедрости дона Марка Эйдельмана.

P.S. Я знаю, дорогой читатель, что угодил вам хорошим концом этого страшного рассказа... который, конечно же, не мог быть таким.
Простите автора…



в начало статьи