№06(422)

Март 2016

    ГЛАВЫ ИЗ ДОКУМЕНТАЛЬНОЙ ПОВЕСТИ

« Я ВСПОМИНАЮ...»

Автор: Альфред Кричевский

                     

           

МЫ – ДЕТИ ВОЙНЫ

Уважаемые читатели! Уходят в историю героические и драматические события Второй Мировой войны. Самая кровопролитная в истории человечества война прошлась тяжёлым катком по судьбам миллионов соотечественников, среди которых были наши родители, старшие братья и сёстры. Она оставила неизлечимую рану и в сознании поколения, к которому принадлежат многие из нас, бывшие в те годы детьми и подростками.
Фронтовики, партизаны, узники гетто, которых, к сожалению, остаётся всё меньше и меньше, оставили потомкам бесценные исторические документы - рассказы о своём героическом прошлом.
Мы с вами – последнее поколение, которое ещё хранит воспоминания о тяготах военных лет и наш святой долг – принять у ветеранов эстафету памяти.

Последние уходят ветераны,
оставив письма, фото, ордена,
а в наших душах ещё ноют раны,
которые оставила война.

Взрослели мы, войною обожжённые,
и только чудом были спасены;
в сердца стучится пепел миллионов
фашистских жертв, убитых без вины.

Бомбёжки помним, голод, холод, страхи,
чтоб похоронку в дом не принесли...
Живём надеждой, чтобы внукам нашим
не довелось знать ужасов войны.

Мы дети тех, кто воевал за Родину,
спасая мир от гибельной чумы,
гордимся их святым, великим подвигом...
Мы – дети незаконченной войны!

Она закончится, быть может, только с нами,
оставшись в книгах, фильмах - на века.
Пока живём – мы принимаем знамя
из рук последнего фронтовика!

Уважаемые читатели! Наша газета продолжает рубрику «Мы – дети войны» и просит всех, чьё детство было опалено войной, поделиться воспоминаниями о пережитом. Ждём ваших писем.
В этом номере мы начинаем публикацию глав о войне из документальной повести нашего постоянного автора Альфреда Кричевского.

_________________________________________________________________________

1. ТРЕВОЖНЫЕ ПЕРЕМЕНЫ. ШПИОНОМАНИЯ. ПЕРВЫЕ БОМБЁЖКИ. СБОРЫ
Этот воскресный летний день начался как обычно. Я с родителями находился дома, сестра умчалась к портнихе - шла подготовка к выпускному балу в медицинском институте. По радио было объявлено, что в полдень выступит с важным сообщением Председатель Совета Народных Комиссаров СССР Вячеслав Михайлович Молотов. Думаю, объявление это вызвало у моих родителей нехорошие предчувствия. Мо-жет быть, мысль о войне и не пришла им в голову, но печальный опыт зловещего тридцать седьмого года подсказывал, что сообщения, исходящие от советской власти, никогда ничего хорошего не сулят.
В назначенное время вся страна, собравшаяся у репродукторов, узнала, что с трёх часов утра на за-падных границах идут оборонительные бои с немецкими войсками, а многие наши города подверглись бомбардировке с воздуха. В тот момент никто конечно не мог знать масштабы постигшей нас катастро-фы. И тем не менее, в память врезалась фраза, произнесённая отцом: - Всё, жизнь окончена! Разумеется, он подразумевал не жизнь как таковую, а привычное нормальное существование нашей семьи. И, как факт, моё беззаботное детство с этого дня безвозвратно закончилось...
Тревожные перемены в родном Днепропетровске начались сразу же. Была объявлена всеобщая моби-лизация, по домам разносили повестки. У сберегательных касс выстроились очереди людей, стремящих-ся забрать свои вклады. На стенах появились приказы и инструкции, предписывающие соблюдение пр-авил светомаскировки и по ночам город погружался в темноту. Лишь в подъездах тускло светились лам-
Почки синего цвета; того же цвета фары освещали дорогу немногочисленным автомобилям. Мера эта, как выяснилось позже, была малоэффективной - для пилотов вражеских бомбардировщиков не состав-ляло труда определить местоположение города по огненным сполохам доменных печей прославленного металлургического завода им. Петровского.
Непонятно, с какой целью развешивались повсюду плакаты с силуэтами вражеских самолётов – ин-формация, безусловно полезная для зенитчиков, но не для гражданского населения. Зато любознатель-ные пацаны могли теперь запросто отличить "Мессершмидт" от "Хейнкеля", а "Фокке-Вульф" от "Юн-керса".
В мало-мальски пригодных подвальных помещениях спешно оборудовались бомбоубежища, повсюду устанавливались ящики с песком для тушения зажигательных бомб. Окна украсились перекрёщенными бумажными полосками - считалось, что таким способом стёкла будут защищены от близких разрывов бомб.
Последним всплеском уходящей мирной жизни стало посещение спектакля "Ревизор", с которым в городе гастролировал столичный Малый театр. Билеты на него, естественно, приобретались ещё в "мир-ное время". После спектакля мы с отцом (мне уступила билет мама) возвращались по погружённым во мрак городским улицам и я всё ещё находился под впечатлением игры Игоря Ильинского, исполнявше-го роль Хлестакова. Стыдно признаться, но не менее сильное впечатление на меня произвел и театраль-ный буфет, что впрочем было простительно для мальчика одиннадцати лет. И собственно не сам буфет, а удивительная по тем временам форма обслуживания: на столах были выставлены вазы с пирожными, каждый съедал, сколько хотел и, представьте, никто не пытался улизнуть и честно рассчитывался с бу-фетчицей...
А приметы войны все сильнее входили в нашу жизнь. Ежедневно по главному проспекту под звуки оркестров, в сопровождении заплаканных матерей и жён двигались по направлению к вокзалу колонны мобилизованных. Вряд ли эти люди, только вчера одевшие красноармейскую форму, могли предпола-гать, что подавляющее большинство из них никогда уже не вернётся домой. Воспитанные на лозунге "Красная Армия всех сильней", рядовые граждане даже не представляли себе масштабы ужасающего разгрома и колоссальных потерь, понесенных нашей армии в первые месяцы войны.
Газеты были полны патриотических призывов и карикатур, на которых могучий красноармеец шты-ком пронзал лезущего через границу фашиста с гитлеровскими усиками. Из репродукторов звучали бод- рые марши, а регулярно передававшиеся сводки Совинформбюро по сути скрывали истинное положе-ние дел. Среди населения распостранялись подогреваемые официальной пропагандой слухи о немецких шпионах. Дело доходило до нелепости: рассказывали, что на улице был избит народный артист СССР Рыжов из труппы Малого театра, надевший на свою беду шляпу и заграничный макинтош. По понятиям толпы такой наряд могли носить исключительно вражеские шпионы!
Поветрие шпиономании не миновало и меня. Помню, как добрую половину дня я с такими же наив-ными пацанами преследовал какого-то человека в военной форме, уверяя приятелей, что покрой его кителя выглядит подозрительно. Убеждение моё росло по мере того, как преследуемый, заметив наше назойливое внимание, стал оборачиваться и удивлённо на нас посматривать.
23 июня отец вернулся домой в новенькой военной форме с одной шпалой в петлицах гимнастёрки, что означало его воинское звание - капитан медслужбы (погоны и другие знаки различия старой русской армии были введены только на третьем году войны). Он был зачислен военврачом в только что развёр-нутый эвакогоспиталь номер17-88. Естественно, мы не могли знать тогда, что судьба наша будет нера-зрывно связана с этим госпиталем на протяжении всех долгих военных лет.
В эти же дни в нашей семье произошло ещё одно важное событие. Действующие по инерции мирного времени бюрократы, невзирая на изменившуюся ситуацию, с завидным рвением распределяли девушек, выпускниц Мединститута на работу в районы области (почти всех ребят сразу же призвали в действую-щую армию). Таким образом, в этот драматический момент сестра была вынуждена расстаться с нами и уехать в районный центр Апостолово, находящийся в 130 километрах от Днепропетровска.
Прошло пару недель с начала войны и над городом зазвучали сигналы воздушной тревоги. Объявле-ния по радио и хватающий за душу вой сирен стали раздаваться всё чаще и чаще. В такой момент поло-жено было хватать заранее заготовленную сумку с вещами и документами и поскорее спускаться в нас-пех оборудованные бомбоубежища. Перепуганные люди, премущественно женшины с детьми, с опа-ской прислушивались к звукам, доносившимся снаружи, вздрагивали при близких разрывах и облегчён-но вздыхали при сигнале "Отбой". В двух кварталах от нашего дома на крыше многоэтажного элеватора была установлена зенитная батарея, так что шумовых эффектов во время налётов хватало.
Во время первой же ночной бомбёжки фугаска угодила в галалитовую фабричку неподалёку от нас. К счастью людей в это время там не было. Среди любопытных, прибежавших поглазеть на разрушенное здание, оказался и я. Это были первые увиденные мною руины войны.
Исходя из каких-то непонятных соображений, родители решили, что погреб в одноэтажном домике наших друзей на улице Московской является наиболее безопасным местом и пару ночей мы провели, так сказать, в гостях. Затем была отдана дань "подвальному" гостеприимству ещё двух дружеских се-мей, после чего мы снова вверили нашу жизнь родному бомбоубежищу.
Со временем сигналы тревоги и бомбёжки стали настолько обыденным явлением, что мы с отцом отказались от посещения убежища, полагая, что по теории вероятности шансов у фашистов попасть именно в наш дом почти нет. Вероятно эта уверенность была бы поколеблена, знай мы тогда, что в Ленинграде бомба угодила в зоопарк и убила единственного жившего там слона (этот статистический факт я позаимствовал из кинофильма "Два бойца", который вышел на экраны на втором году войны).
С балкона на третьем этаже нам открывалась панорама ночного неба, по которому шарили лучи прожекторов; иногда в их перекрестье попадал силуэт "Юнкерса". Начинали хлопать зенитки и вокруг вражеского самолета возникали кудрявые облачка разрывов. Феерическое зрелище дополнялось мед-ленно спускающимися на парашютах полыхающими контейнерами с фосфором, которыми фашистские пилоты освещали цели для бомбометания. И хотя наблюдать за всем этим было любопытно, щемящее чувство страха меня не покидало.
Отец возвращался из госпиталя поздно вечером, но иногда забегал и днём. Дело в том, что ему вме-нили в обязанность принимать раненых, а доставлявшие их эшелоны разгружались в тупике железнодо-рожной ветки буквально за углом от нашего дома. К прибытию этих скорбных поездов собирались пред ставители госпиталей, отбирали раненых и увозили к себе на санитарных машинах.
Поначалу раненых доставляли с фронта в специально оборудованных вагонах, затем стали приходить обычные товарные, именуемые ещё со времён гражданской войны теплушками. В них на нарах и соло-менных подстилках лежали тяжелораненые бойцы, зачастую с заскорузлыми от крови повязками, не ме-нявшимися по несколько дней.
В первые дни, в обстановке патриотической эйфории раненых встречали звуками оркестра и букетами цветов, затем музыка и цветы исчезли и только женщины с узелками домашней снеди терпеливо ждали прибытия каждого эшелона в надежде разыскать мужа, сына или брата.
По мере, как фронт приближался, о чём мы могли только догадываться, город начали бомбить и в дневное время. По слухам, на заводах начали готовить к вывозу ценное оборудование. Ситуация ста-новилась всё более тревожной; придя однажды домой, отец сказал, что принято решение об эвакуация госпиталя и сотрудникам разрешено брать с собой семьи и самые необходимые вещи. За этим естест-венно последовала лёгкая суматоха, поскольку отобрать "самые необходимые " было нелегко. Однако расставание с нажитым добром не было слишком драматичным. Ведь из рассказов маминого кузена Во-лоди, бежавшего из оккупированной Польши, мы лучше других были осведомлены о расправах фаши-стов с евреями, хотя истинных размеров их злодеяний представить себе не могли.
Во всяком случае, оплакивать потерю имущества перед лицом угрожавшей нам смертельной опас-ности не приходилось. Кроме того, под влиянием многолетней пропаганды в наших душах теплилась дежда, что враг вскоре будет разгромлен и мы благополучно вернёмся к себе домой. Этого, как извест-но, не случилось, имущество во время оккупации было разграблено, а дом, как и большинство других мнгоэтажных домов города, сожжён фашистскими факельщиками при отступлении.
А тогда, в нервной обстановке поспешных сборов случались и нелогичные поступки, и обидные ин-циденты. Так, например, только с третьей попытки мне удалось припрятать среди отобранных вещей отцовский фотоаппарат, который почему-то было решено оставить. А ведь он сослужил нам в эвакуации хорошую службу, не в смысле прямого назначения (было не до фотографирования), а как ценный пред-мет, который удалось выменять на продукты питания. Помню ещё, как в сердцах отец разорвал нарисо-ванную мной картинку, на которой я в подражание газетным карикатурам изобразил красноармейца, ли-хо рубившего на части змею, украшенную фашистской свастикой. Подразумевалось видимо, что моё творчество вызовет ярость реальных фашистов, в результате чего оставленное имущество пострадает ещё больше!?

2. НАЧАЛО СТРАНСТВИЙ. ТЕПЛУШКА. СТАРОБЕЛЬСК. ЧТО ТАКОЕ «ЩЕЛЬ»
Итак, восьмого августа сорок первого года мы покинули родной дом (как оказалось впоследствии, навсегда), оставив всё нажитое родителями за долгие годы добро. Факт, не бог весть какой драматиче-ский на фоне ужасных потерь, понесенных в те годы миллионами людей. Но некоторые его отдалённые последствия любопытны. Первое напоминание мы получили года через полтора (дело было в Ашхабаде) в виде предложения представить в органы власти подробнейшие списки оставленного имущества.
Движимые наивной надеждой на компенсацию и напрягая память, мы всем семейством породили бумагу с перечнем предметов мебели, одежды, посуды и указанием их примерной стоимости. Бумагу, как и следовало ожидать, совершенно бесполезную, ибо советская власть извлекла из неё и сотен тысяч подобных бумажек лишь итоговые цифры, присовокупив их к цифрам общих потерь страны от враже-ского нашествия.
После поражения Германия усердно выплатила Советскому Союзу многомиллиардные репарации, из которых бывшим эвакуированным естественно не досталось ни копейки. Правда, в какой-то мере спра-ведливость восторжествовала через полвека, когда поколение наших родителей уже ушло в небытие, а мы, их дети получили от немецкого правительства по несколько тысяч марок!
Если разобраться, то немцы повинны в сожжении дома, это правда. Что же касается нашего домашне-го добра, то оно досталось отнюдь не Германии, а нашим же согражданам, неплохо пожививщимся за счёт эвакуированных людей. И как факт, вскоре после войны отец увидел в чужом доме наше пианино, а в чьём то кабинете своё зубоврачебное кресло, но хлопотать о возвращении не стал - это было делом аб-солютно безнадёжным.
Транспорт, на котором начался наш путь в эвакуацию, представлял собой запряженную лошадкой телегу, на которой мы с пожитками проследовали через весь город к железнодорожной станции под названием Лоцманская. Ныне в этом месте возвышается здание вокзала "Южный", а тогда мы увидели довольно унылый пустырь с рельсовыми путями и невзрачным станционным зданием. Здесь под откры-тым небом среди чемоданов и узлов уже собралось немало наших будущих попутчиков, кое-кто в фор-ме, как и отец, но большинство - женщины и дети. В стороне - ящики с госпитальным оборудованием, несколько автомашин с красными крестами, а ещё дальше - санитарные повозки и жующие сено лоша-ди. Да, представьте себе, военный госпиталь вёз с собой и лошадей. В довоенные годы автомобилей в стране было не так уж много и четвероногий транспорт широко использовался повсюду, в том числе и в армии.
Среди собравшихся царило подавленное настроение. Как это было непохоже на радостную пред-отъездную суету мирного времени. Мы, дети, как и положено, завязывали знакомства, но без обычного оживления - тревога взрослых передалась и нам. Между тем, пронёсся слух, что Красная Армия под ру-ководством героя Гражданской войны товарища Будённого, чьи роскошные усы были знакомы всему советскому народу, разбила немцев на подступах к Днепропетровску. Эвакуация отменяется, ура!
Надеюсь, читатель уловил иронию? Вот что значит наивность людей, обработанных многолетней про-пагандой и отсутствие информации об истинном положении дел!
Наконец подали состав и началась погрузка. Люди устраивались в вагонах-теплушках, оборудован-ных нарами в два этажа; в такие же вагоны, но без "спальных мест" заводили по трапам лошадей. Загр-узка проводилась по установленной норме: сорок человек или восемь лошадей. Судите сами, кто ехал более комфортно: двуногие или четвероногие. Автомашины и повозки устанавливали на открытых плат-формах.
Теплушка, как вид транспорта, в котором нам пришлось преодолеть за годы войны многие тысячи километров, заслуживает отдельного рассказа. Это обычный товарный вагон с четырьмя окошками под потолком и широченными дверными проёмами, расположенными по центру с каждой стороны. Сами двери представляют собой тяжёлые деревянные щиты, скользящие на роликах по направляющим сна-ружи вагона. Для того, чтобы их отодвинуть или задвинуть требуются немалые усилия. Забираться внутрь нужно по подвесной железной лесенке, не достающей до уровня земли на целый метр.
Внутри теплушка скупо освещается светильником, не помню уже какого рода, но уж точно не элект-рическим. В холодное время в середине вагона устанавливается железная печка-буржуйка с выведенной через крышу дымовой трубой. Рядышком - ведёрко с углем и кучка дров. Обидное название печки, как и само слово теплушка, - наследие гражданской войны. И в эту войну, как и тогда, миллионы людей пере-мещались в товарных вагонах, не очень-то приспособленных для человеческих существ. Так вот и путе-шествовали, сидя или лёжа по много часов на нарах и не имея возможности помыться или отправить естественные надобности.
Последняя проблема была особенно мучительной во время длительных перегонов - ведь никакого расписания не существовало. Воспользовавшись внезапной остановкой у какого-либо полустанка или вообще в поле, страждущие буквально сыпались из вагонов и мчались к любому укрытию, будь то стог сена или одинокая степная будка. А если местность была гладкой как стол, бедные люди, без различия пола и возраста вынуждены были попросту забывать о природной стыдливости.
Самое ужасное происходило в тех случаях, когда эшелон без предупреж- дения трогался с места. Нуж-но было успеть добежать до ближайшего вагона и уцепиться на ходу за железные ступени, после чего счастливчика общими усилиями втягивали вовнутрь. Зачастую это была открытая всем ветрам площ-адка последнего вагона. А каково было отставшим от своего эшелона неудачникам догонять его на по-путных поездах, не имея при себе ни денег, ни документов (последнее обстоятельство в условиях воен-ного времени являлось настоящей катастрофой).
Теперь представьте себе в подобной ситуации пожилых женщин, стариков и инвалидов. Эта самая малоподвижная категория граждан вообще справляла нужду, практически не отходя от своих теплушек. В результате, железнодорожные магистрали на всём пути следования эшелонов превр-щались в один гигантский нужник под открытым небом. В скороспелом фольклоре военного времени эта полоса земли получила название "минного поля", ступая по которому нужно было внимательно смотреть под ноги.
Прошу прощения за то, что углубился в столь специфическую тему, но без неё картина эвакуации не была бы полной. Хотя, конечно, правильнее было бы начать с другого конца физиологической цепочки - с еды (ещё раз пардон за не очень изящную шутку). Так вот, эта сторона нашей жизни в пути была более или менее благополучна.
На больших остановках выделенные от каждой теплушки ответственные лица бежали к "продуктовому" вагону, где получали питание на своих пассажиров, В основном, это был хлеб, сваренные вкрутую яйца и, представьте себе, твёрдокопчёная колбаса, которая и до сего времени счита-ется деликатесом. Надо полагать, что она была выдана со складов, где хранилась на случай войны как стратегический , не подверженный порче в течение многих лет.
Наша "сытая" жизнь резко контрастировала с теми бедами, которые испытывали неорганизованные беженцы, в основном, жители западных городов и местечек, куда немецкая армия ворвалась в первые же часы войны. Бежали они от смертельной опасности в чём стояли, без вещей, как и куда добирались, одно-му богу известно. Конечно, военные коменданты на станциях пытались оказать им помощь, но мытарства этих людей всё равно были ужасными.

Описывая подробно транспортные тяготы эвакуации, я опять забежал вперёд, поскольку все они боль- ше характерны для последующих, более длительных переездов. А тогдашний первый маршрут, длив-шийся всего пару дней, представлялся мне по-своему увлекательным путешествием. Конечно, я не был настолько глуп, чтобы не понимать серьёзность ситуации; скорее всего, я пытался заглушить тревожное настроение новыми впечатлениями.
Миновав областной центр Ворошиловоград (ныне ему возвращено его дореволюционное название Луганск), мы прибыли в конечный пункт назначения - город Старобельск. Название это иногда фигу-рирует теперь как место, где содержались в лагере четыре тысячи военнопленных польских офицеров, расстрелянных незадолго перед войной палачами из НКВД.
Был в истории города и яркий момент: он был первым украинским городом, освобождённым от фаши стской оккупации и стал на считанные дни формальной столицей Украины. В нём и сейчас проживает немногим более двадцати тысяч жителей, а в то время, о котором идёт речь, это был и вовсе захолуст-ный районный центр.
Трудно понять, чем руководствовалось начальство, разворачивая здесь тыловые эвакогоспитали (кро-ме нашего, было ещё два). Видимо, там наверху тоже верили в скорый разгром врага и не предполагали, что через несколько месяцев фронт приблизится и к этим местам.
Весь день шла разгрузка эшелона, а вечером все прибывшие, включая и нас, забылись тяжёлым сном на полу в здании школы, предназначенной для размещения госпиталя. На последующие пару месяцев нашим жилищем стала комната в доме местных жителей. Из впечатлений той поры в памяти остались ночные налёты, во время которых мы прятались в щели, вырытой тут же во дворе. Это примитивное ук-рытие, получившее своё название (кстати, официальное) за характерную форму, представляло собой уз-кий окоп в человеческий рост с выступом для сиденья по всей длине. Спускались туда по вырубленным в земле ступенькам. Иногда щель перекрывалась брёвнами. Считалось, что в ней можно уберечься от взрывной волны и осколков.
Близился сентябрь, но о школьных занятиях не было и речи. К тому врмени мы потеряли связь с мо-ей сестрой Марией и наша тревога ещё больше усилилась, когда стало известно о захвате фашистами правобережье Днепра. В один из дней мы услыхали печальное известие - наши войска оставили Днепро-петровск. Это произошло 25-го августа, через семнадцать дней после нашего отъезда. Военные сводки ситуацию не проясняли, но о приближении фронта к Старобельску красноречиво говорил измученный вид красноармейцев, бредущих ежедневно мимо нас, зачастую без оружия, по дороге на восток.
Циркулировали самые невероятные слухи: кто-то якобы видел немецкую листовку с угрозами разбом-бить все эшелоны, которые попытаются покинуть город. Тяжёлое настроение усугубили похороны сы-
нишки сотрудницы госпиталя. Могилу выкопали здесь же у школьной ограды, у детского гробика ры-дала мать, а по восковому личику ребёнка ползали отвратительные чёрные мухи.
Наше краткое пребывание в Старобельске подошло к концу. Пасмурным осенним днём госпиталь со всем своим персоналом, семьями и казённым имуществом начал загружаться в эшелон, стоящий на то-варной станции. К этому моменту большая часть раненых была уже выписана, а те, кому ещё предсто-яло долечиваться в глубоком тылу, отправлялись вместе с нами. С тем же эшелоном выезжали из Старо-бельска и два других госпиталя, тоже обременённые семьями сотрудников и недолеченными ранеными.
Неудивительно, что длина поданного для нас состава была по своему рекордной - больше ста вагонов! Соблазнительная цель для вражеских самолётов, жестоко бомбивших прифронтовые железные дороги. Несмо-ря на красные кресты, намалёванные на крышах теплушек, рассчитывать на гуманность фашист-ких лётчиков не приходилось. Так оно вскоре и случилось.
Конечным пунктом путешествия был определён город Ашхабад, столица Туркменской республики. В предстоящем долгом путешествии наши дороги с невольными попутчиками должны были разойтись, а раненых надлежало передавать в лечебные учреждения по пути следования...
А пока что полным ходом шла погрузка. Взрослые занимались своим делом, а мы, мальчишки об-следовали лежащий неподалёку самолёт без крыльев. Самые любопытные, включая и меня, забрались внутрь и безуспешно пытались определить его принадлежность по надписям на разбитой приборной доске. По всей видимости самолёт был перевезен сюда, после того, как его сбили в воздушном бою.
И опять мы в пути. До чего же интересно торчать у открытой двери, опираясь на поперечный деревян- ный брус (чтобы, не дай бог, не выпасть наружу) и наблюдать за проплывающими мимо пейзажами. На поворотах можно увидеть весь наш, извивающийся змеёй эшелон и оба локомотива - один тянет, другой толкает сзади. Наше семейство и ещё несколько человек расположились на верхней полке. Либо лежим на тощих соломенных тюфяках, либо сидим, свесив ноги, заслоняя и без того скудный свет жильцам "нижнего этажа". Сновать вверх и вниз по лесенке для меня и моих сверстников - одно удовольствие.
Мальчишеские забавы и новые впечатления заглушали чувство тревоги и уж конечно невозможно было представить, что через несколько часов наши жизни подвергнутся тяжкому испытанию.

3. ВОЗДУШНЫЕ УБИЙЦЫ. БАННЫЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ. ПОБЕДА БУДЕТ ЗА НАМИ.
Если глянуть на карту железных дорог Украины, нетрудно заметить, что выехать из Старобельска можно только в двух направлениях - либо на юг, либо на север. В любом случае на пути лежали желез-нодорожные узлы, подвергавшиеся непрерывным налётам вражеской авиации. Неясно из каких сообра-жений нас двинули на север; возможно, с юга уже приближался фронт.
Самые худшие предположения оправдались. Добравшись до узловой станции Валуйки, мы оказались среди огромного скопления воинских эшелонов, поездов с госпиталями и беженцами, и что самое непри-ятное, поблизости от цистерн с горючим. Завыли сирены и паровозные гудки - налёт. Не имея возмож-ности укрыться, мы с замиранием сердца прислушивались к разрывам бомб, ожидая каждое мгновение рокового удара. Где-то рвались боеприпасы, горели вагоны, между составами метались обезумевшие лю-ди; этот кромешный ад длился бесконечно долго. На этот раз повезло. Но в последующие дни, пока мы окончательно не выбрались из зоны бомбёжек, нам пришлось пережить куда более страшные часы.
Немецкие самолёты, обладавшие в первые месяцы войны полным господством в воздухе, появлялись в небе, как правило,после полудня. Видимо, пунктуальные немцы вылетали на бомбёжку только после завтрака. Мы же простаивали по ночам на станциях, пропуская эшелоны, идущие в сторону фронта, а двигаться начинали как раз в те часы, когда фашистские стервятвники начинали охотиться за железнодо-рожными составами.
В тот злосчастный день мы проехали, не останавливаясь, мимо маленькой станции "Солидарная" – наз-вание, которое я не забуду до конца своих дней. На перроне - множество людей всех возрастов с узлами и чемоданами, судя по всему, беженцев.
Станционные постройки уже исчезли вдали, когда состав затормозил так резко, что кое-кто из сидев-ших на верхних нарах, очутился на полу. Тревожно заголосили оба паровоза. Воздушная тревога! Из ещё двигавшихся теплушек посыпался народ и устремился в степь, подальше от эшелона. До сих пор, не по-нимаю, как с такой высоты на ходу прыгали пожилые люди и в том числе моя уже не молодая мама.
В небе кружил самолёт со зловещими крестами на крыльях. В какой-то момент мы увидели, как от него отделилилось несколько чёрных точек. Все бросились на землю. С пронзительным свистом, увеличиваясь в размерах, бомбы пронеслись над нашими головами. В той стороне, где находились головные вагоны, раздались взрывы, блеснул огонь, взлетели комья земли. Однако, фашист на этом не остановился. Сбро-сив бомбы, он перешёл на бреющий полёт и пронёсся над степью, поливая лежащих людей свинцовым огнём. Моё зимнее пальтишко чёрным пятном выделялось на скошенном поле и я хорошо помню, как ма-ма пыталась прикрыть меня пучками соломы.
Самолёт летел так низко, что подняв на мгновение голову, я увидел ухмылку на лице пилота в шлеме и очках. По крайней мере, мне так показалосвь. Развернувшись, он приготовился к новому заходу. В эту драматическую минуту из-за облаков вынырнул тупорылый советский "Ишачок" (так ласково называли в народе истребитель И-16) и ринулся с высоты на фашиста. Представьте себе наше торжество при виде фпашиста, трусливо удирающего от краснозвёздного ястребка. Когда оба самолёта скрылись в той сто-роне, где осталась станция, до нас донеслись взрывы и к небу взметнулись столбы чёрного дыма.
Между тем, все беглецы вернулись к эшелону и здесь выяснились трагические подробности: бомба, предназначавшаяся для паровоза, угодила в вагон с лежачими ранеными, которых невозможно было вы-нести; трое из них погибли, а некоторые бедолаги получили повторные ранения. Жертвой бомбардировки стала и одна из госпитальных лошадок, которую перевозили на открытой платформе. И ещё плохая но-вость: путь впереди разрушен и дальше эшелон двигаться не сможет...
После того, как тела погибших предали земле, а разбитую теплушку сбросили под откос, эшелон начал медленно двигаться в обратном направлении - к станции "Солидарная". В вагоне стояла непривычная ти-шина - сказывались недавние переживания. В проходе на носилках стонал раненый, один из тех, кто по-пал под бомбовый удар. На свежих бинтах проступали пятна крови.
Поравнялись со стрелкой, въезжаем на станционные пути и глазам представляется страшное зрелище. Здание станции исчезло! Повсюду среди дымящихся развалин - изувеченные тела взрослых и детей; час назад мы ещё видели их живыми. Неподалёку красноармейцы копают огромную яму - братскую могилу. Госпитальные медики тут же включились в работу, а нам оставалось лишь наблюдать с тяжёлым сердцем последствия фашистского варварства. Наконец, после долгих часов ожидания путь был восстановлен и наше путешествие продолжилось.
Оказывается, спасаясь бегством от истребителя, стервятник решил осв-бодиться от оставшегося бом-бового груза, но сделал это по-злодейски расчётливо - сбросил его не в чистом поле, а на станцию, где скопились сотни мирных граждан. Вот эти взрывы мы и видели на горизонте.
Возможно, я уделил трагическому эпизоду слишком много внимания, но уж очень сильное впечатление он на меня произвёл - ни до, ни после мне не пришлось так близко наблюдать массовую гибель людей.
Ещё не раз попадали мы под бомбёжки. Потерь, к счастью, больше не было, но страху довелось натерпеться немало. На перегоне Острогожск - Поворино состав внезапно остановился на мосту через реку Дон. В наступившей тишине был слышен гул летящих на низкой высоте самолётов, а в проёме две-ри, как в раме, нам представилась устрашающая картина: прямо на мост (по крайней мере, так казалось) шла строем тройка уже знакомых нам по очертаниям “Юнкерсов". Ситуация казалась безвыходной. Над головами - смертельная угроза, а снизу - мостовые балки, по которым далеко не убежишь. Но видимо мы родились под счастливой звездой. С обоих берегов дружно захлопали зенитки и самолёты, набрав высоту, отвернули в сторону; то ли испугались, то ли летели бомбить другой объект...
Кончилась опасная зона, спало нервное напряжение. Впереди нас ждал многонедельный утомительный машрут и нужно было приспосабливаться к жизни на колёсах. Первая большая стоянка, да ещё с посеще-нием бани, была обещана в Саратове. В этом городе гостил у родственников сын соседей по вагону – суп-ружеской пары, и они намеревались увезти его с собой в глубокий тыл, в Ашхабад.
Не знаю, по какой причине, но их вызвался сопровождать отец; предполагалось, что все они успеют ве-нуться до нашего отправления. Но этого не случилось - твёрдого графика движения поездов в условиях военного времени не существовало. Долгожданная помывка в привокзальной бане, именуемой санпропу-скником, действительно состоялась, но едва мы вернулись в свою теплушку, как эшелон без всякого пре-дупреждения двинулся дальше.
Нам с мамой пришлось поволноваться целые сутки, прежде чем отставшая компания (плюс новый пас-сажир) догнала нас на каком-то полустанке. Как рассказал отец, столь быстрым возвращением они обяза-ны военным комендантам, которые оперативно пристраивали их на попутные поезда.
Человек по натуре контактный (правда, тогда я этого слова не нал), я жаждал знакомства с новым по-путчиком. Родители Виктора были людьми отнюдь не заурядными: мама - представительная внешне и весьма боевая по характеру дама, папа - уважаемый специалист, кандидат медицинских наук. Судя по этим характеристикам можно было ожидать, что их единственный сын тоже обладает немалыми досто-инвами. Вероятно так оно и было, но поддерживать с ним дружеские отношения оказалось делом нелёг-ким. В разговоре он был категоричен и ироничен, ясно давая понять, что я ему не пара. Конечно, играла роль разница в возрасте (он был на несколько лет старше), но не исключено, что трудный характер усу-гублялся тяжёлым заболеванием. Виктор страдал костным туберкулёзом, вынужден был постоянно но-сить жёсткий корсет и долгое время находился в крымском санатории среди таких же тяжелобольных де-тей. Это я теперь умными рассуждениями оправдываю Виктора, а тогда пренебрежительное отношение меня обижало.
А жизнь наша уже привычно шла по накатанной, точнее сказать, железнодорожной колее. Постоянный вагонный полумрак, неумолкающий стук колёс, смена пейзажей в проёме двери, раздача продуктов в оп-ределённые часы, внезапные остановки и столь же неожиданное трогание с места - всё это стало настоль-ко привычным, что временами казалось - другой жизни нет и никогда уже не будет.
Иногда, на больших станциях для обитателей эшелона устраивалась баня. Мытьё для людей, спящих в одежде и не меняющих её неделями, было насущной необходимостью, не говоря уже о появлении вшей; они были зловещими спутниками любых катаклизмов, связанных с перемещением человеческих масс в обстановке скученности и антисанитарии. Поэтому всё белье, пока его обладатели мылись, подвергалось тепловой обраработке, именуемой в просторечьи прожариваием.
В связи с малой пропускной способностью помывочных заведений народ в них запускали очередями и, естественно, с разделением полов. При этом возникали различные казусы. То мужчин по ошибке направ-ляли в женское отделение, вызывая панику среди моющихся дам, то женщины случайно забредали в смежное помещение к мужчинам, которые изобретатательно прикрывались шайками.
Если подобные эпизоды вызывали в конечном счёте общее веселье, то отнюдь не до веселья было на-мыленной публике, когда из душевых головок внезапно переставала литься и без того слабая и не очень горячая струя воды.
После Оренбурга эшелон повернул на юг. Потянулись безлюдные казахские степи и лишь изредка уны-лый пейзаж оживляли верблюды, на которых восседали всадники в непривычной для нашего глаза одеж-де. Единственным напоминанием о существовании цивилизации была идущая вдоль пути линия связи и редкие полустанки со служебным зданием и кучкой примыкающих к нему домишек.

Наступили холода и в каждом вагоне был назначен дежурный, обязанный следить за тем, чтобы про-жорливая печка-буржуйка не оставалась без топлива. Первый снег мы увидели шестого ноября в Актю-бинске, но запомнилась нам эта стоянка по другой, более существенной причине. Из мощного репродук-тора, установленного на станционном здании разносился глухой голос с характерным грузинским акцен-том: выступал Сталин. Это была трансляция торжественного заседания, посвящённого очередной годов-щине Октябрьской революции.
Тогда мы конечно не знали, что проводилось оно глубоко под землёй на перроне станции метро Мая-ковская. Своё выступление Сталин закончил фразой "враг будет разбит - победа будет за нами!" Эти сло- ва "великого вождя и учителя» вселяли надежду на скорое окончание войны.
В минуты всеобщего подъёма никто и предположить не мог, что она докатится до Волги и Кавказа, унесёт ещё многие миллионы жизней и завершится только через три с половиной года.
Теперь мы находились в глубоком тылу и были недосягаемы для вражеской авиации. Необычная при-рода, люди, наряды - всё привлекало наше внимание, но сказывалась усталость от почти полуторамеся-чной тряски в товарном вагоне; все мечтали о твёрдой земле. Миновали Аральск, Кзыл-Орду , Туркестан; ещё немного и мы уже будем в Средней Азии. И здесь на узловой станции неподалёку от Ташкента прои-зошло знаменательное и удивительное событие.

Продолжение следует


в начало статьи