№08(424)

Апрель 2016

     В институт с мешком  картошки

Мы -дети войны
Автор: Берта Гуревич  
                                                  

                              Документальный рассказ
                                          Кратко об авторе


Когда началась война 1941-45 гг. Берте Гуревич было 13 лет. Семья жила в Прибайкалье, в посёлке Баргузин, что в 45 км от Байкала. В 1950 году она окончила Иркутский медицинский институт, врач-хирург, кандидат медицинских наук. Работала на севере Иркутской области - в Казачинско-Ленском районе, в Москве и Подмосковье: Старая Купавна, Реутово. Бабушка, имеет 5 внуков. С 1996 года живет в Чикаго, США. Стихи и рассказы начала писать последние 3 года. Серию рассказов  «Из жизни Сибирской глубинки» ей подсказал написать друг и приятель Владимир Тёмкин- поэт, писатель, изобретатель, ученый.   

   




Незадолго до окончания войны я вслед за моей старшей сестрой стала студенткой Иркутского мединститута.
Путь от родного поселка до Иркутска был не прост. Надо было переплыть Байкал на единственном в ту пору грузопассажирском пароходе «Комсомолец». А до посадки на него и после высадки нужно было преодолеть соответственно 45 и 60 километров. Было нелегко, но выбора у нас не было.
Впрочем, жизнь испытывала нас на прочность  и в родном в Баргузине. С  детских лет нам приходилось ездить верхом на лошади, в телеге, на плотах и в лодках. И всегда с каким-то грузом, ведь не порожняком же ехать! И в горы за орехами мы ходили с тяжеленными мешками за плечами.
Так что сам по себе институтский наш груз был вполне подъёмным – чемодан да узел с постелью и кое-что из зимней одежды.  Но время-то ведь было голодное-преголодное и во время учёбы надо было как-то прокормиться!   Поэтому каждый из нас волок с собой по пятидесятикилограммовому мешку картошки.
Думаю, что не только Сибирь, но и вся Россия выжила в те тяжкие годы лишь благодаря этому неприхотливому, но сытному и полезному корнеплоду. Картофель спасал нас от голода во все времена. Порой, когда для посева не хватало семенного материала, народ наловчился резать клубеньки на несколько частей, а то и вовсе в дело шли очистки с глазками. Голь на выдумку хитра!
И родители наши были спокойнее, зная что хоть на первое время картофель поможет нам выстоять  в борьбе с голодом. Ведь денег-то у нас было негусто. Поэтому мы готовы были хоть на край света нести на себе нашу любимую, вкуснейшую, рассыпчатую картошечку. Я и сейчас помню её изумительный вкус.
Но вернемся к началу нашего пути, который должен был привести нас к вершинам науки. От дома и до Байкала мы добирались конной тягой, загрузив поклажу в телеги. Нас было много таких, молодых и рвущихся к знаниям; каждый вёз, кроме необходимого багажа, ещё и мешки с картошкой. Оплачивали возчику на паях, вскладчину, а иногда, хоть и  редко, удавалось нанять грузовую машину.
И вот мы в Усть Баргузине, на небольшой  деревянной пристани, куда должен прибыть по расписанию пароход. Разумеется, если погода хорошая. А вот при холодных штормовых ветрах и дожде уже и пароходу приходилось пережидать непогоду где-нибудь в закрытой тихой бухте. Тогда мы пристраивались на постой по знакомым. И тащили наш бесценный груз к временному пристанищу, а потом – снова на берег.
Из-за прибрежного мелководья пароход бросал якорь далеко в море. И нас, пассажиров, доставляли к нему катером. Это был самый тяжелый этап нашего путешествия. Сперва перегрузиться с берега на катер, а потом с катера на высокий борт парохода. И все это происходило в людском столпотворении, когда на первую катерную ходку попасть было практически невозможно. Большинство имело при себе всякий скарб. Да и нас, студентов, собиравшихся со всех близлежащих сёл, было невпроворот, а ведь каждый ещё и нагружен своей картошкой. Иногда удавалось нанять баркас, перевозивший продукцию здешнего рыбозавода. Делалось это, конечно же, за отдельную плату, но зато  крепкие и сильные мужики, заводские  рабочие, помогали нам перебросить наш груз прямо на палубу парохода. И было это для нас, девчонок, просто спасением! Ведь небольшой по размерам катерок, раскачиваемый осенним ветром, бился волнами о корпус парохода. Перегруженный вещами и людьми, он низко проседал в воде, которая заливала нас, и наш бесценный груз. Временами казалось, что шквалистый байкальский ветер вообще способен перевернуть неустойчивое  суденышко. Требовалась масса сил, чтобы устоять или даже усидеть в катере. А старый пароход при высокой волне издавал протяжный и жалобный стон, и, кренясь на бок, то расходился с катером, то наваливался на него всей своей тяжестью.
Посадка и погрузка производилась по узкому деревянному трапу. И нам приходилось волочить по нему одновременно намокший мешок с картофелем, чемодан и узлы с поклажей. Тут и без груза ничего не стоило свалиться за борт. Но мы справлялись и с этим. Сестра, становясь на трап, тянула мешок на себя, а я подталкивала его снизу. Затянув свои мешки на палубу, мы подтаскивали их к общей картофельной куче. Иногда мешки развязывались, и тогда выпавшие клубни катались по грязной палубе, перемешиваясь с каменноугольной пылью.
После такой погрузки нас покидали последние силы, и нам было уже не до мешков. Хотелось одного - поскорее забраться в трюм, согреться и отдохнуть. Но и там, внизу, надо было успеть во-время занять место на скамье, желательно в углу, где поспокойнее. А если уж совсем повезёт, то рядом с тёплой паровой трубой. Спали мы, либо вповалку на полу, либо сидя на чемодане, обняв узел с вещами. Трюм освещался тусклыми настенными фонарями, было темно, неуютно, бегали тараканы и пароходные мыши. Но после всех мытарств и такое прибежище казалось  нам раем.
Днем, в тихую погоду, мы выбирались  на палубу, где подолгу стояли, любуясь красотами Байкальских берегов. Пароход гудком приветствовал рыболовные суденышки, а во время кратковременных стоянок мы с интересом наблюдали за неизбежной в таких случаях суетой на пристани.
И помнится мне это ощущение сочувствия, когда мы, уже обустроившиеся на борту, смотрели сверху, как другие студенты, такие же бедолаги, носятся со своими картофельными мешками.
А на острове Ольхон, где пароход вплотную подходил к высокому причалу, мы даже могли на короткое время сойти на берег, чтобы почувствовать твердую почву под ногами. Ведь на борту даже при небольшом волнении, нас с непривычки укачивало до тошноты.
На третьи сутки пароход пришвартовался в порту «Байкал» в 60-ти километрах от Иркутска. Это был конечный пункт в нашем нелёгком плавании. Причал здесь был уже поблагоустроенней и выгружались мы с палубы прямо на широкий дощатый настил, который вёл к железнодорожной станции, где нас ожидал грузопасcажирский поезд.
Грузовых тележек тогда и в помине не было и толпа, медленно движущаяся с непосильной поклажей, представляла собой поистине драматическое  зрелище. Студенты, местные жители - торговцы вяленой рыбой,  больные и инвалиды, все они тянули свой груз вдоль щелеватого тротуара, густо усеянного угольным шлаком. В ход шли подручные средства: лотки, куски брезента, картонные коробки. А навстречу такая же толпа тянула свою поклажу для погрузки на пароход...
Тут уже помощи ждать было не от кого, и мы с сестрой, кооперируясь с другими студентами, преодолевали этот трёхсотметровый переход мелкими перебежками. Отнесём часть груза на 50 метров вперёд и бежим обратно за второй, третьей, и так далее. Пассажирские вагоны этого поезда штурмовали пришедшие сюда раньше нас  люди и мы туда даже и подходить не пытались, а старались найти более свободные, товарные, прицепленные где-то ближе к хвосту состава. В них ездили чаще всего всевозможные приблудные люди, безбилетники. Они-то обычно и помогали нам втащить мешки, а затем втягивали и нас самих на высокие приступки вагонов.
Машинист поезда был терпелив и человеколюбив, и состав трогался только после нескольких предупредительных гудков, когда последние из пассажиров  забирались в вагоны. Прозвище у поезда было необычное – УЧЕНИК. И основными пассажирами его были в это предосеннее время студенты. Путь до Иркутска занимал более трёх часов, и всё это время мы, усталые и пропыленные, стояли в тесном, забитом под завязку товарном вагоне. 
Останавливался наш «экспресс» через каждые 5-10 километров для выгрузки и погрузки различных казённых грузов.
Наконец прибывали в долгожданный Иркутск. Для того, чтобы благополучно добраться до общежития, требовалось снова перебежками по  шпалам и мусорным завалам добраться до привокзальной площади и в давке забраться в переполненный трамвай.  Оттуда оставалaсь уже сущая ерунда, мелкими перебежками переместить груз к общежитию.  Но такое счастье, да с первого захода, выпадало далеко не каждый раз. Случалось ждать на трамвайной остановке и по 2-3 часа.
Но вот мы и у нашей конечной цели. И от места последней сумасшедшей выгрузки до него остается всего-то ничего – средней крутизны длинная и широкая лестница. И вот мы подтягиваем свой груз к её подножию. Впереди последний этап, последнее испытание для наших порядком уже оскудевших сил.
И помнится мне, как вдруг почти уже на середине лестницы лопается многократно  промокший, истрепавшийся за дорогу холщёвый мешок! Драгоценная наша картошка покатилась по лестнице, рассыпаясь внизу по тротуару. Собрали, конечно же, всю до единой. И до входа в общежитие доволокли. И осталось только-то занять комнатку нашу на первом этаже, уложив картошку под койку.
Но тут заартачился вахтёр, озабоченный тем, что вновь прибывшие завалили мешками весь коридор. Не в силах безмолвно смотреть на такое вопиющее нарушение порядка, он кричит:
- Да что ж это такое!? Вы мне тут муравьёв и крыс наплодить решили!
Он, конечно же, был прав. Живности этой у нас по комнатам хватало. Когда, не взирая на его вопли, мы добрались до комнаты, сестра  моя, бессильно повалившись на койку, расплакалась. Конечно же, не от великой радости, а от безумной усталости. Может быть припомнился ей первый год пребывания здесь, когда она одна с таким же грузом преодолевала тот же тяжкий и изматывающий путь. Я, как могла, бросилась её утешать. Нельзя было допустить, чтобы нами завладела подавленность и безрадостность. Нам предстояло ещё осваиваться, существовать в этом далеком от родных мест городе. А главное, учиться медицине...
И тут дала о себе знать сибирская наша закалка. Мы рано вышли из детства и рано повзрослели. Сила воли и душевная устойчивость, упорство и привычка к труду, умение постоять за себя и выживать в трудных ситуациях – всё это служило основой нашего неисчерпаемого оптимизма. Поэтому никогда более ни у неё, ни у меня не возникало тоскливого чувства  безысходности. 

 

 

в начало статьи