№07(423)

Апрель 2016

    ГЛАВЫ ИЗ ДОКУМЕНТАЛЬНОЙ ПОВЕСТИ

« Я ВСПОМИНАЮ...»

Автор: Альфред Кричевский

      продолжение ( начало -Март 2016 - Газета №06(422)       

           

МЫ – ДЕТИ ВОЙНЫ

На больших остановках выделенные от каждой теплушки ответственные лица бежали к "продуктовому" вагону, где получали питание на своих пассажиров, В основном, это был хлеб, сваренные вкрутую яйца и, представьте себе, твёрдокопчёная колбаса, которая и до сего времени считается деликатесом. Надо полагать, что она была выдана со складов, где хранилась на случай войны как стратегический , не подверженный порче в течение многих лет.
Наша "сытая" жизнь резко контрастировала с теми бедами, которые испытывали неорганизованные беженцы, в основном, жители западных городов и местечек, куда немецкая армия ворвалась в первые же часы войны. Бежали они от смертельной опасности в чём стояли, без вещей, как и куда добирались, одному богу известно. Конечно, военные коменданты на станциях пытались оказать им помощь, но мытарства этих людей всё равно были ужасными.
Описывая подробно транспортные тяготы эвакуации, я опять забежал вперёд, поскольку все они больше характерны для последующих, более длительных переездов. А тогдашний первый маршрут, длившийся всего пару дней, представлялся мне по-своему увлекательным путешествием. Конечно, я не был настолько глуп, чтобы не понимать серьёзность ситуации; скорее всего, я пытался заглушить тревожное настроение новыми впечатлениями.
Миновав областной центр Ворошиловоград (ныне ему возвращено его дореволюционное название Луганск), мы прибыли в конечный пункт назначения - город Старобельск. Название это иногда фигурирует теперь как место, где содержались в лагере четыре тысячи военнопленных польских офицеров, расстрелянных незадолго перед войной палачами из НКВД.
Был в истории города и яркий момент: он был первым украинским городом, освобождённым от фашистской оккупации и стал на считанные дни формальной столицей Украины. В нём и сейчас проживает немногим более двадцати тысяч жителей, а в то время, о котором идёт речь, это был и вовсе захолустный районный центр.
Трудно понять, чем руководствовалось начальство, разворачивая здесь тыловые эвакогоспитали (кроме нашего, было ещё два). Видимо, там наверху тоже верили в скорый разгром врага и не предполагали, что через несколько месяцев фронт приблизится и к этим местам.
Весь день шла разгрузка эшелона, а вечером все прибывшие, включая и нас, забылись тяжёлым сном на полу в здании школы, предназначенной для размещения госпиталя. На последующие пару месяцев нашим жилищем стала комната в доме местных жителей. Из впечатлений той поры в памяти остались ночные налёты, во время которых мы прятались в щели, вырытой тут же во дворе. Это примитивное укрытие, получившее своё название (кстати, официальное) за характерную форму, представляло собой узкий окоп в человеческий рост с выступом для сиденья по всей длине. Спускались туда по вырубленным в земле ступенькам. Иногда щель перекрывалась брёвнами. Считалось, что в ней можно уберечься от взрывной волны и осколков.
Близился сентябрь, но о школьных занятиях не было и речи. К тому врмени мы потеряли связь с моей сестрой Марией и наша тревога ещё больше усилилась, когда стало известно о захвате фашистами правобережье Днепра. В один из дней мы услыхали печальное известие - наши войска оставили Днепропетровск. Это произошло 25-го августа, через семнадцать дней после нашего отъезда. Военные сводки ситуацию не проясняли, но о приближении фронта к Старобельску красноречиво говорил измученный вид красноармейцев, бредущих ежедневно мимо нас, зачастую без оружия, по дороге на восток.
Циркулировали самые невероятные слухи: кто-то якобы видел немецкую листовку с угрозами разбомбить все эшелоны, которые попытаются покинуть город. Тяжёлое настроение усугубили похороны сынишки сотрудницы госпиталя. Могилу выкопали здесь же у школьной ограды, у детского гробика рыдала мать, а по восковому личику ребёнка ползали отвратительные чёрные мухи.
Наше краткое пребывание в Старобельске подошло к концу. Пасмурным осенним днём госпиталь со всем своим персоналом, семьями и казённым имуществом начал загружаться в эшелон, стоящий на товарной станции. К этому моменту большая часть раненых была уже выписана, а те, кому ещё предстояло долечиваться в глубоком тылу, отправлялись вместе с нами. С тем же эшелоном выезжали из Старобельска и два других госпиталя, тоже обременённые семьями сотрудников и недолеченными ранеными.
Неудивительно, что длина поданного для нас состава была по своему рекордной - больше ста вагонов! Соблазнительная цель для вражеских самолётов, жестоко бомбивших прифронтовые железные дороги. Несмотря на красные кресты, намалёванные на крышах теплушек, рассчитывать на гуманность фашистских лётчиков не приходилось. Так оно вскоре и случилось.
Конечным пунктом путешествия был определён город Ашхабад, столица Туркменской республики. В предстоящем долгом путешествии наши дороги с невольными попутчиками должны были разойтись, а раненых надлежало передавать в лечебные учреждения по пути следования...
А пока что полным ходом шла погрузка. Взрослые занимались своим делом, а мы, мальчишки обследовали лежащий неподалёку самолёт без крыльев. Самые любопытные, включая и меня, забрались внутрь и безуспешно пытались определить его принадлежность по надписям на разбитой приборной доске. По всей видимости самолёт был перевезен сюда, после того, как его сбили в воздушном бою.
И опять мы в пути. До чего же интересно торчать у открытой двери, опираясь на поперечный деревянный брус (чтобы, не дай бог, не выпасть наружу) и наблюдать за проплывающими мимо пейзажами. На поворотах можно увидеть весь наш, извивающийся змеёй эшелон и оба локомотива - один тянет, другой толкает сзади. Наше семейство и ещё несколько человек расположились на верхней полке. Либо лежим на тощих соломенных тюфяках, либо сидим, свесив ноги, заслоняя и без того скудный свет жильцам "нижнего этажа". Сновать вверх и вниз по лесенке для меня и моих сверстников - одно удовольствие.
Мальчишеские забавы и новые впечатления заглушали чувство тревоги и уж конечно невозможно было представить, что через несколько часов наши жизни подвергнутся тяжкому испытанию.

3. ВОЗДУШНЫЕ УБИЙЦЫ. БАННЫЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ.
ПОБЕДА БУДЕТ ЗА НАМИ.
Если глянуть на карту железных дорог Украины, нетрудно заметить, что выехать из Старобельска можно только в двух направлениях - либо на юг, либо на север. В любом случае на пути лежали железнодорожные узлы, подвергавшиеся непрерывным налётам вражеской авиации. Неясно из каких соображений нас двинули на север; возможно, с юга уже приближался фронт.
Самые худшие предположения оправдались. Добравшись до узловой станции Валуйки, мы оказались среди огромного скопления воинских эшелонов, поездов с госпиталями и беженцами, и что самое неприятное, поблизости от цистерн с горючим. Завыли сирены и паровозные гудки - налёт. Не имея возможности укрыться, мы с замиранием сердца прислушивались к разрывам бомб, ожидая каждое мгновение рокового удара. Где-то рвались боеприпасы, горели вагоны, между составами метались обезумевшие люди; этот кромешный ад длился бесконечно долго. На этот раз повезло. Но в последующие дни, пока мы окончательно не выбрались из зоны бомбёжек, нам пришлось пережить куда более страшные часы.
Немецкие самолёты, обладавшие в первые месяцы войны полным господством в воздухе, появлялись в небе, как правило,после полудня. Видимо, пунктуальные немцы вылетали на бомбёжку только после завтрака. Мы же простаивали по ночам на станциях, пропуская эшелоны, идущие в сторону фронта, а двигаться начинали как раз в те часы, когда фашистские стервятвники начинали охотиться за железнодорожными составами.
В тот злосчастный день мы проехали, не останавливаясь, мимо маленькой станции "Солидарная" – название, которое я не забуду до конца своих дней. На перроне - множество людей всех возрастов с узлами и чемоданами, судя по всему, беженцев.
Станционные постройки уже исчезли вдали, когда состав затормозил так резко, что кое-кто из сидевших на верхних нарах, очутился на полу. Тревожно заголосили оба паровоза. Воздушная тревога! Из ещё двигавшихся теплушек посыпался народ и устремился в степь, подальше от эшелона. До сих пор, не понимаю, как с такой высоты на ходу прыгали пожилые люди и в том числе моя уже не молодая мама.
В небе кружил самолёт со зловещими крестами на крыльях. В какой-то момент мы увидели, как от него отделилилось несколько чёрных точек. Все бросились на землю. С пронзительным свистом, увеличиваясь в размерах, бомбы пронеслись над нашими головами. В той стороне, где находились головные вагоны, раздались взрывы, блеснул огонь, взлетели комья земли. Однако, фашист на этом не остановился. Сбросив бомбы, он перешёл на бреющий полёт и пронёсся над степью, поливая лежащих людей свинцовым огнём. Моё зимнее пальтишко чёрным пятном выделялось на скошенном поле и я хорошо помню, как мама пыталась прикрыть меня пучками соломы.
Самолёт летел так низко, что подняв на мгновение голову, я увидел ухмылку на лице пилота в шлеме и очках. По крайней мере, мне так показалосвь. Развернувшись, он приготовился к новому заходу. В эту драматическую минуту из-за облаков вынырнул тупорылый советский "Ишачок" (так ласково называли в народе истребитель И-16) и ринулся с высоты на фашиста. Представьте себе наше торжество при виде фпашиста, трусливо удирающего от краснозвёздного ястребка. Когда оба самолёта скрылись в той стороне, где осталась станция, до нас донеслись взрывы и к небу взметнулись столбы чёрного дыма.
Между тем, все беглецы вернулись к эшелону и здесь выяснились трагические подробности: бомба, предназначавшаяся для паровоза, угодила в вагон с лежачими ранеными, которых невозможно было вы-нести; трое из них погибли, а некоторые бедолаги получили повторные ранения. Жертвой бомбардировки стала и одна из госпитальных лошадок, которую перевозили на открытой платформе. И ещё плохая новость: путь впереди разрушен и дальше эшелон двигаться не сможет...

После того, как тела погибших предали земле, а разбитую теплушку сбросили под откос, эшелон начал медленно двигаться в обратном направлении - к станции "Солидарная". В вагоне стояла непривычная тишина - сказывались недавние переживания. В проходе на носилках стонал раненый, один из тех, кто попал под бомбовый удар. На свежих бинтах проступали пятна крови.
Поравнялись со стрелкой, въезжаем на станционные пути и глазам представляется страшное зрелище. Здание станции исчезло! Повсюду среди дымящихся развалин - изувеченные тела взрослых и детей; час назад мы ещё видели их живыми. Неподалёку красноармейцы копают огромную яму - братскую могилу. Госпитальные медики тут же включились в работу, а нам оставалось лишь наблюдать с тяжёлым сердцем последствия фашистского варварства. Наконец, после долгих часов ожидания путь был восстановлен и наше путешествие продолжилось.
Оказывается, спасаясь бегством от истребителя, стервятник решил осв-бодиться от оставшегося бомбового груза, но сделал это по-злодейски расчётливо - сбросил его не в чистом поле, а на станцию, где скопились сотни мирных граждан. Вот эти взрывы мы и видели на горизонте.
Возможно, я уделил трагическому эпизоду слишком много внимания, но уж очень сильное впечатление он на меня произвёл - ни до, ни после мне не пришлось так близко наблюдать массовую гибель людей.
Ещё не раз попадали мы под бомбёжки. Потерь, к счастью, больше не было, но страху довелось натерпеться немало. На перегоне Острогожск - Поворино состав внезапно остановился на мосту через реку Дон. В наступившей тишине был слышен гул летящих на низкой высоте самолётов, а в проёме двери, как в раме, нам представилась устрашающая картина: прямо на мост (по крайней мере, так казалось) шла строем тройка уже знакомых нам по очертаниям “Юнкерсов". Ситуация казалась безвыходной. Над головами - смертельная угроза, а снизу - мостовые балки, по которым далеко не убежишь. Но видимо мы родились под счастливой звездой. С обоих берегов дружно захлопали зенитки и самолёты, набрав высоту, отвернули в сторону; то ли испугались, то ли летели бомбить другой объект...
Кончилась опасная зона, спало нервное напряжение. Впереди нас ждал многонедельный утомительный машрут и нужно было приспосабливаться к жизни на колёсах. Первая большая стоянка, да ещё с посещением бани, была обещана в Саратове. В этом городе гостил у родственников сын соседей по вагону – супружеской пары, и они намеревались увезти его с собой в глубокий тыл, в Ашхабад.
Не знаю, по какой причине, но их вызвался сопровождать отец; предполагалось, что все они успеют вернуться до нашего отправления. Но этого не случилось - твёрдого графика движения поездов в условиях военного времени не существовало. Долгожданная помывка в привокзальной бане, именуемой санпропускником, действительно состоялась, но едва мы вернулись в свою теплушку, как эшелон без всякого предупреждения двинулся дальше.
Нам с мамой пришлось поволноваться целые сутки, прежде чем отставшая компания (плюс новый пассажир) догнала нас на каком-то полустанке. Как рассказал отец, столь быстрым возвращением они обязаны военным комендантам, которые оперативно пристраивали их на попутные поезда.
Человек по натуре контактный (правда, тогда я этого слова не знал), я жаждал знакомства с новым попутчиком. Родители Виктора были людьми отнюдь не заурядными: мама - представительная внешне и весьма боевая по характеру дама, папа - уважаемый специалист, кандидат медицинских наук. Судя по этим характеристикам можно было ожидать, что их единственный сын тоже обладает немалыми достоинвами. Вероятно так оно и было, но поддерживать с ним дружеские отношения оказалось делом нелёгким. В разговоре он был категоричен и ироничен, ясно давая понять, что я ему не пара. Конечно, играла роль разница в возрасте (он был на несколько лет старше), но не исключено, что трудный характер усугублялся тяжёлым заболеванием. Виктор страдал костным туберкулёзом, вынужден был постоянно носить жёсткий корсет и долгое время находился в крымском санатории среди таких же тяжелобольных детей. Это я теперь умными рассуждениями оправдываю Виктора, а тогда пренебрежительное отношение меня обижало.
А жизнь наша уже привычно шла по накатанной, точнее сказать, железнодорожной колее. Постоянный вагонный полумрак, неумолкающий стук колёс, смена пейзажей в проёме двери, раздача продуктов в определённые часы, внезапные остановки и столь же неожиданное трогание с места - всё это стало настолько привычным, что временами казалось - другой жизни нет и никогда уже не будет.
Иногда, на больших станциях для обитателей эшелона устраивалась баня. Мытьё для людей, спящих в одежде и не меняющих её неделями, было насущной необходимостью, не говоря уже о появлении вшей; они были зловещими спутниками любых катаклизмов, связанных с перемещением человеческих масс в обстановке скученности и антисанитарии. Поэтому всё белье, пока его обладатели мылись, подвергалось тепловой обраработке, именуемой в просторечьи прожариваием.
В связи с малой пропускной способностью помывочных заведений народ в них запускали очередями и, естественно, с разделением полов. При этом возникали различные казусы. То мужчин по ошибке направляли в женское отделение, вызывая панику среди моющихся дам, то женщины случайно забредали в смежное помещение к мужчинам, которые изобретатательно прикрывались шайками.
Если подобные эпизоды вызывали в конечном счёте общее веселье, то отнюдь не до веселья было намыленной публике, когда из душевых головок внезапно переставала литься и без того слабая и не очень горячая струя воды.
После Оренбурга эшелон повернул на юг. Потянулись безлюдные казахские степи и лишь изредка унылый пейзаж оживляли верблюды, на которых восседали всадники в непривычной для нашего глаза одежде. Единственным напоминанием о существовании цивилизации была идущая вдоль пути линия связи и редкие полустанки со служебным зданием и кучкой примыкающих к нему домишек.
Наступили холода и в каждом вагоне был назначен дежурный, обязанный следить за тем, чтобы прожорливая печка-буржуйка не оставалась без топлива. Первый снег мы увидели шестого ноября в Актюбинске, но запомнилась нам эта стоянка по другой, более существенной причине. Из мощного репродуктора, установленного на станционном здании разносился глухой голос с характерным грузинским акцентом: выступал Сталин. Это была трансляция торжественного заседания, посвящённого очередной годовщине Октябрьской революции.
Тогда мы конечно не знали, что проводилось оно глубоко под землёй на перроне станции метро Маяковская. Своё выступление Сталин закончил фразой "враг будет разбит - победа будет за нами!" Эти сло ва "великого вождя и учителя» вселяли надежду на скорое окончание войны.
В минуты всеобщего подъёма никто и предположить не мог, что она докатится до Волги и Кавказа, унесёт ещё многие миллионы жизней и завершится только через три с половиной года.
Теперь мы находились в глубоком тылу и были недосягаемы для вражеской авиации. Необычная природа, люди, наряды - всё привлекало наше внимание, но сказывалась усталость от почти полуторамесячной тряски в товарном вагоне; все мечтали о твёрдой земле. Миновали Аральск, Кзыл-Орду , Туркестан; ещё немного и мы уже будем в Средней Азии. И здесь на узловой станции неподалёку от Ташкента произошло знаменательное и удивительное событие.

4. ПУТИ ВОЙНЫ НЕИСПОВЕДИМЫ. ТУРКМЕНСКАЯ ЭКЗОТИКА. "ДАЙ ДОЛЯ".
На опыте нашей семьи я убедился, что военное лихолетье может быть щедрым не только на трагичские события. В многомиллионной людской круговерти на огромных просторах сражающейся страны случались такие невероятные ситуации, что покажи их в романе или кино, - не поверят.
Поздней осенью 1941 года на железнодорожной станции Арысь встретились два эшелона - один шёл в сторону фронта, другой, в противоположном направлении. Не буду темнить и сразу скажу, что среди пассажиров этого другого находился и я с родителями. Наш эшелон уже стоял, когда на соседний путь прибыл встречный поезд. Теперь представьте себе, какие чувства пережило наше семейство, когда в дверном проёме теплушки, остановившейся прямо напротив нас, показалась девушка в военной форме - моя сестра Мария собственной персоной! А ведь мы ничего не знали о её судьбе с того августовского дня, когда покинули родной город...
Не буду описывать обоюдные эмоции, а перейду к фактам. В первые дни войны сестра, только что получившая диплом врача, вместе с ещё одной выпускницей мединститута была направлена на работу в райцентр Апостолово Днепропетровской области. Чиновники, действовавшиепо инерции мирного времени, не могли и подумать, что через два месяца левобережье Украины окажется во вражеских руках...
Когда положение стало угрожающим, молодые врачи обратились к местному начальству и после долгих переговоров им выделили лошадь с телегой и разрешили ехать куда пожелают, на собственный риск и страх.
Как юные городские жительницы справились с непривычным для них видом транспорта, одному богу известно, но в конце концов после нелёгких странствий по дорогам, забитым войсками и беженцами, они сумели дотащиться до Запорожья. Выстояв под бомбёжками длинную очередь у въезда на плотину Днепровской ГЭС, девушки переправились на левый берег. Сделали они это более чем вовремя, потому что через считанные часы плотина была взорвана...
Наши эшелоны могли тронуться с места в любую минуту и сестра, торопясь, досказывала свою историю. Добравшись до Ростова-на-Дону, она как военнообязанная, была призвана в армию, получила назначение в местный госпиталь и с ним же при приближении немцев выехала в тыл. А в данный момент в составе полевого госпиталя направляется на фронт. Конечно, эта новость немного омрачила радость неожиданной встречи.
Паровозный гудок напомнил о скором отправлении и короткое свидание подошло к концу. Медленно проплыла мимо нас теплушка, в двери которой мы вновь видели Марию, не ведая, что следующая наша встреча с ней произойдёт лишь после войны. Надо ли говорить, что счастливое событие стало предметом оживлённого обсуждения в нашей теплушке на протяжении целого дня. Тема была близка всем – война разлучила многих близких людей.

Тема была близка всем – война разлучила многих близких людей.
Собираясь поставить в этом месте точку, я передумал и решил рассказать ещё об одной случайной встрече, которая носила уже трагический оттенок.
Лето 1942 года. Прифронтовой госпиталь. Принимая партию раненых, прибывших откуда-то из под Харькова, военврач Мария Кричевская увидела в сопроводительном документе одного из красноармей-цев знакомый почерк и подпись "С. Минник". Понятное волнение охватило сестру: с того июньского дня, когда война разлучила её с любимым человеком, прошёл год - и не единой весточки! В ответ на расспросы раненый боец поведал, что помнит полкового врача с такой фамилией, что сам он был выве-зен в тыл, а весь полк попал в окружение и уничтожен.
Таков был единственный и, как тогда казалось, последний привет, полученный Мурой от своего жениха. Да и какая могла быть надежда на его спасение, если даже скупое на правдивую информацию Совинформбюро вынуждено было сообщить о провале наступления Красной Армии на Харьковском направлении и тяжёлых потерях. Почти триста тысяч погибших и попавших во вражеский плен в этой неудачной операции - таковы данные, опубликованные через много лет после войны. А для еврея Семёна Минника плен был равносилен смерти.
Здесь требуется небольшое отступление.
Дружба сестры с будущим мужем Семёном Львовичем Минник, которого близкие звали Мулей, началась ещё в седьмом классе и продолжилась в Мединституте, куда они оба поступили после окончания
школы. Очень симпатичный и серьёзный юноша был своим человеком в доме и даже ездил с нами отдыхать к Азовскому морю.
Нетрудно догадаться, что от рождения Семён Львович был Самуилом Лейбовичем; отсюда и умень-шительное имя Муля. Когда послевоенный антисемитизм в стране набрал силу, егот подлинное имя-от-чество стало не только неблагозвучным, но и вредящим карьере. И хотя иудейский пророк Самуил по-читается в равной мере и христианами, искать какую-то логику в мышлении юдофобов не приходится. Но даже в довоенные годы, когда характерные еврейские имена воспринимались окружающими более или менее нормально, уменьшительное имя Муля произносить на людях все равно не рекомендовалось. Причиной тому была фраза "Муля, не нервируй меня", придуманная и озвученная в фильме "Подидыш" великой актрисой Фаиной Раневской...
Прошло ещё два военных года. Сестра, на погонах которой красовались к тому времени четыре звёздочки (капитан медицинской службы), находилась со своим подразделением уже далеко на западе, в недавно освобождённом литовском городе Каунасе. Страдания и несчастья, с которыми пришлось ей сталкиваться на дорогах войны, в какой-то мере притупляли горечь потери. Постепенно угасала и надежда увидеть когда-нибудь живым своего жениха. Но... ведь я предупредил, что речь идёт о ситуациях, в реальность которых я бы не поверил, не случись они в нашей семье. Так что читателя ждёт рассказ ещё об одной встрече, возможно самой главной в жизни моей сестры. Но всему своё время...

Ашхабад встретил нас непривычным для ноября теплом. Мужчины и женщины в национальной одеж- де, повозки, запряженные осликами, журчание воды в арыках, проложенных вдоль улиц - всё казалось необычным в этом среднеазиатском городе, расположенном на краю знойной Каракумской пустыни у подножья Копетдагского хребта. По другую сторону гор - Иран. Саму границу с проволочными заграждениями и вспаханной следовой полосой мы видели на подъезде к городу - в этом месте расстояние от неё до железнодорожного полотна не превышает сотни метров.
Некоторые впечатления о туркменской столице той поры. За полвека до развала Советского Союза и эпохи правления "отца всех туркмен" великого Туркменбаши город был достаточно захолустным, но как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Таким "счастливым" несчастьем для города стала начавшаяся война. С появлениемем эвакуированных из западных областей предприятий, культур-ных и учебных учреждений провинциальный ритм жизни был нарушен. Правда, из-за близости границы въезд в город был разрешён далеко не всем. И для тех, кто прибывал в индивидуальном порядке, требовалось специальное разрешение. Поэтому можно считать, что нам в общем-то повезло - мы попали в относительно спокойное, безопасное место и если временами и испытывали чувство голода, то, по крайней мере, морозы нам не угрожали. Зато изжариться летом можно было запросто - в июле температура достигала 38 градусов!
Город украшали несколько широких прямых улиц, включая главный проспект имени Рудаки; впечатляюще выглядела площадь с правительственными зданиями, декорированными национальным орнаментом. Уютные зелёные парки манили призрачной прохладой. Невозможно было не залюбоваться стариной мечетью с огромным голубым куполом и двумя устремлёнными в небо минаретами. И всё это на фоне заснеженных горных вершин. В остальной своей части это был типично восточный город с узкими улочками, за глухими глинобитными стенами которых прятались приземистые жилые строения с внутренними двориками.
Я не случайно описываю ашхабадские достопримечательности в прошедшем времени. В 1948 году катастрофическое землетрясение почти полностью уничтожило город и по официальным данным (скорей всего, заниженным) унесло жизни ста десяти тысяч человек. Устояли только два старинных минарета, о которых я упомянул выше.


Продолжение следует


в начало статьи