№08(424)

Апрель 2016

    ГЛАВЫ ИЗ ДОКУМЕНТАЛЬНОЙ ПОВЕСТИ

« Я ВСПОМИНАЮ...»

Автор: Альфред Кричевский

      продолжение ( начало -Март 2016 - Газеты №06(422), №07(423))       

           

МЫ – ДЕТИ ВОЙНЫ

Как это было заведено в Советском Союзе, информация о трагедии выдавалась очень скупо. И лишь много позднее довелось услышать от чудом уцелевших свидетелей ужасные подробности. В частности, они рассказывали, что первым действием властей была присылка войск, которые изолировали лежащий в руинах Ашхабад от внешнего мира и только потом туда начала поступать медицинская и прочая помощь.В городе практически не осталось неразрушенных зданий, в которых можно было бы разместить раненых. Кроме того, не исключалась вероятность повторных подземных толчков. И тогда было решено использовать в качестве госпиталя главную городскую площадь. Её выстлали хлопком и на него укладывали тысячи искалеченных и умирающих людей...
Узнали мы и о гибели многих знакомых нам людей.
Со времени этого трагического события прошла целая эпоха. Теперь это совершенно другой и, если судить по фотографиям в Интернете, очень красивый город.
Госпиталь разместили в зданияхТуркменской Академии наук. Часть их выделили под жильё для сотрудников. Не знаю, почему, но родители решили поселиться вне госпиталя. Первым нашим жилищем стала комнатка в домике, стоящем напротив массивного здания Республиканского Управления НКВД, откуда часто по ночам доносились пронзительные крики. Местные жители объясняли, что это якобы допрашивают иранцев, шпионивших в пользу Германиии и захваченных во время ввода наших войск на территорию Ирана.
Действительно, в первый год войны советские и британские войска были введены в эту страну с целью противодействия наводнившим её германским агентам. Наглядным свидетельством недавней военной операции были снующие кое-где по городу трофейные красные автобусы английского производства, а также режим затемнения, который отменили вскоре после нашего приезда.
Со временем мы перебрались в квартиру местного инженера, который вместе с семьёй находился в длительной командировке. Прошло семьдесят лет, но память сохранила наш адрес – улица Кеминэ 63 (Кеминэ – туркменский поэт, живший в 18 веке).
Жилище состояло из просторной комнаты и кухни, обставленных кое-какой мебелью, и крошечного палисадника. Условия, на которых она сдавалась, находились, разумеется, вне сферы моих интересов. Мысли мои были заняты другими делами. Прежде всего нужно было навёрстывать пропущенную за месяцы скитаний учёбу.
Первые школьные дни были омрачены столкновениями со здешним хулиганьём. Возможно, их действия и не имели национальной подоплёки (антисемитизм здесь пока не ощущался), но мне от этого легче не было. На перемене ко мне подошёл смуглый малец, потрогал за пуговицу на рубашке, а затем неожиданно ударил снизу вверх головой в подбородок. Изо рта и носа хлынула кровь. Я попытался схватить обидчика, но он спрятался за спины ухмыляющихся взрослых парней, которые, видимо, его на меня и натравили.
Днём позже, другой малый толкнул меня в грудь, а его "коллега" присел на корточки за моей спиной. Подавшись назад, я споткнулся о живое препятствие и очутился на земле в самом плачевном виде. Вокруг я увидел те же ухмыляющиеся рожи - силы были явно неравные.
Одноклассники объяснили, что школьный двор во время большой перемены навещает шайка подро-стков-персов; они избивают ребят, отбирают деньги и принесенные из дому завтраки. А способ напа-дения на меня - это их обычный приём.
Дома пришлось давать отчёт по поводу разбитой губы и перепачканной одежды - родители порывались идти в школу, но мне удалось отговорить их от бесполезной затеи.
Несмотря на террор местной шпаны, я всё же одолел пятый класс, хотя и проучился в нём только две четверти. Послаблений учителя не делали; единственным утешением было освобождение от изучения туркменского языка. Со стыдом признаюсь, что из всего этого древнего богатства в голове застряло лишь одно словосочетание "Совыл автомобилен" (берегись автомобиля), намозолившее мне глаза по дороге в школу.
Но вернёмся к нашим баранам, то-бишь хулиганам. Летом родителям удалось раздобыть мне пропуск на посещение детской столовой, где один раз в день я вместе с другими счастливчиками получал более или менее приличный обед. По тем голодным временам - событие немаловажное. Однако и здесь не обошлось без неприятностей.
При входе в парк, где находилась столовая, детей уже поджидала компания наглых парней, сродни тем, что хозяйничали на школьном дворе. Их требования, свидетельствовавшие о знакомстве с нашим меню, звучали угрожающе: - вынесешь мне то-то и то-то, иначе плохо тебе будет! На выходе вымогатели встречали своих жертв зловещей фразой с ударением на последнем слоге: - дай доля! И жертвы давали - связываться с восточными головорезами было опасно. Кончились эти муки вместе с обедами - столовая закрылась.
А теперь немного о проблеме военного голода или, правильнее сказать, недоедания, потому что сравнивать, к примеру, положение наше и ленинградских блокадников было бы кощунственно. Помню, что всё время мне хотелось есть. И когда мама попала в больницу с подозрением на язву желудка и я навещал её, она отдавала мне свой убогий обед; почему-то там была солёная тюлька (это при язве!) и кусок чёрного как уголь хлеба.
Один раз в месяц в доме наступал праздник: это был день, когда отец нёс дежурство по госпиталю и в соответствии со своими обязанностями снимал пробы на кухне. Кухонныые работники, зная о бедственном положении медперсонала, щедро наполняли заранее принесенную сумку давно забытыми яствами. Особенно желанными были блюда офицерской кухни, на которой пекли даже настоящие пирожки!
Но, увы, после праздников чревоугодия, наступали долгие и тоскливые будни. В обычные дни мы питались госпитальными обедами, предназначенными для семей сотрудников. Как правило, главным блюдом в них был жидкий суп с мучными комочками, претендующими на звание галушек.
По продовольственным карточкам можно было получить совершенно мизерное количество хлеба скверного качества, заменитель жира и горстку соевых конфет вместо сахара. Не удивительно, что отец рассвирепел, застукав меня однажды за неблаговидным занятием - я скармливал голодной дворовой собачке кусочек хлеба из своего пайка.
Однажды отец по какой-то надобности был командирован в дальний кишлак и привёз немного продуктов. Но когда он рассказал, как гостеприимные хозяева угощали его ослиным мясом, я уже не мог заставить себя притронуться к ужину.
Через несколько месяцев в нашем дворе поселилась бежавшая из Росто-на-Дону семья маминой родной сестры, о чём я дальше расскажу более подробно. Они привезли с собой запас манной крупы. И для меня наступили блаженные времена. Ежедневно я с вожделением ожидал заветной минуты, когда мне выдадут тарелку манной каши, сваренной на хлопковом масле. Можете поверить, что и тарелка, и ложка после еды в дополнительном мытье уже не нуждались.
Как-то получалось, что в повседневной жизни мы почти не соприкасались с представителями коренного, то-есть туркменского населения. Их практически не было ни среди наших соседей по двору, ни среди медперсонала, который был набран в госпиталь из местных жителей. Похожая картина была и в русской школе, где я занимался; в моем классе, например, была только одна туркменская девочка, очень скромная, хотя имя её отца, известного писателя и общественного деятеля Берды Кербабаева знала вся республика.
Туркменские женщины выглядели очень экзотично в своих украшенных богатым орнаментом цветных платьях и халатах, которыми они иногда прикрывали и голову. Наряд дополнялся разнообразными ожерельями, браслетами и другими ювелирными изделиями.
Одежда мужчин: халаты, подпоясанные кушаками, а на головах стариков ещё и барашковые шапки. Под этими мохнатыми головными уборами непременная тюбетейка - ходить с непокрытой головой неприлично. А вовсе не потому, что наголо бритая голова имеет конусообразную форму. Обычай бинтовать головы новорожденным мальчикам у туркмен столь же древний и почитаемый, как и японская традиция принудительно ограничивать размер ступни у девочек. Бороды у туркменских аксакалов весьма своеобразные; они имеют вид бахромы, обрамляющей лицо от уха до уха, при том, что щёки и подбородок остаются открытыми.

5. Я ВЗРОСЛЕЮ. КУЛЬТУРНАЯ ЖИЗНЬ. РОДИТЕЛИ. ВОСПОМИНАНИЯ О ПЕРВОЙ МИРОВОЙ.
Два года ашхабадской жизни совпали с периодом моего взросления. Подросток двенадцати – тринадати лет обычно воспринимает события окружающей жизни особенно остро. Тем более, не в самых благоприятных жизненных условиях. Поэтому, наверное, в памяти у меня соханились некоторые, может быть и не очень существенные эпизоды того времени. Вот один из них.
Через дорогу от нашего госпиталя располагался сквер, в центре которого на высоком постаменте возвышалась скульптура Ильича. Ничего примечательного в этой бесконечно растиражированной фигуре не было. Если что и привлекало внимание, так это сам постамент, мозаичный и украшенный национальным орнаментом. Если не ошибаюсь, фото этого памятника служило иллюстрацией к статье о Туркменистане в довоенной большой Советской Энциклопедии.
Пробегая как-то через этот сквер, я услыхал хлёсткий звук выстрела. Обернулся и увидел, как со скамейки у подножья памятника сползает безжизненное тело человека в военной форме. Над правым глазом его зияло маленькое отверстие, окаймлённое чёрным пороховым ободком. На земле валялся пистолет. Сбежался народ, появилась милиция...
Что заставило молоденького лейтенанта уйти из жизни - отвергнутая любовь, должностное преступление? Надо ли говорить, какое тяжкое впечатление произвело на меня это, произошедшее фактически у меня на глазах, самоубийство!

К этому времени у меня стал прорезаться совершенно естественный для моего возраста интерес к противоположному полу. Вечерами дети сотрудников, мальчики и девочки постарше, общались или, выражаясь на нынешнем сленге, тусовались на госпитальном дворе. Среди них была скромная и рассудидительная девочка Рузя, чьё имя звучало почти как Бузя из Шолом-Алейхемовской "Песни песней". К тому времени я уже прочитал эту, написанную по библейским мотивам повесть о юношеской любви и определённые ассоциации были налицо.
Забыл я имя ещё одной симпатичной девочки. Но до сих пор помню ужасный конфуз, связанный с этим знакомством. Здесь необходимо сказать несколько слов о национальном составе тогдашнего ашхабадского населения. Наряду с туркменами и русскими, в городе проживало немалое количество армян. Многие из них, предприимчивые и преуспевающие, вызывали неприязненное отношение у окружающих, и в каком-то смысле им доставалась незавидная роль евреев, которых здесь явно недоставало.
Не вникая в ксенофобскую сущность явления, я решил однажды сдуру блеснуть знанием местных реалий. И перед кем? Перед той самой девочкой, к которой питал определённую симпатию. В беседе с ней, явно повторяя чужие слова, я заявил:
- Ненавижу армян. Они скупые и хитрые! И чуть не провалился от стыда сквозь землю, услыхав: - а знаешь, ведь я тоже армянка... Как говорится, опустим занавес милосердия над сценой моего позора.
И ещё на ту же тему. Нет, не моей глупости, а пробуждающегося неосознанного влечения. В одной из квартир нашего двора жила девочка-подросток, а вернее сказать, уже девушка по имени Галя. Каждое появление на веранде её стройной фигурки с явными признаками расцветающей женственности вызывало у меня необъяснимое волнение и желание видеть её почаще. Именно она в один из октябрьских дней сорок третьего года услышала по радио и сообщила нам радостную весть: наш родной город Днепропетровск освобожден от фашистов!..
Это чувство ранней мальчишеской влюблённости снова вспомнилось мне спустя несколько лет, когда мы получили трагическое известие: Галя и её родители погибли во время страшного ашхабадского землетрясения...
Выражаясь высокопарно, я жил в Ашхабаде полноценной культурной, а временами и "творческой" жизнью. Начнём с того, что в госпитале регулярно демонстрировались советские и нивесть как попавшие в страну зарубежные фильмы. Нередко перед ранеными выступали известные артисты, которые подобно нам были эвакуированы из западных районов страны.
Несмотря на строгий запрет госпитального начальства, мы, дети сотрудников всеми правдами и неправдами пробирались в зал, где нас брали под своё покровительство забинтованные и загипсованные зрители с костылями и палочками. К слову сказать, бывший академический конференц-зал с просторной сценой и удобными креслами сделал бы честь любому театру областного масштаба.
Именно здесь я увидел только что выпущенный фильм "Два бойца" с обаятельным Бернесом в роли бесшабашного одессита Кости Дзюбы. После чего, выражаясь современным языком, главным хитом в нашей детской компании стали "Шаланды полные кефали". Правда, в моём варианте песни содержалось утверждение, что "и молдаванки, и пересы обожали Костю-моряка". Не будучи тогда знакомым с творчеством Исаака Бабеля и знаменитыми одесскими районами Молдаванкой и Пересыпью, я на полном серьёзе полагал, что речь идёт о девушках молдавской и другой неизвестной мне национальности.
Большое впечатление произвели на меня впервые увиденные голливудские фильмы - диснеевский "Бэмби" и "Серенада солнечной долины" в сопровождении блестящего оркестра Гленна Миллера. Именно благодаря ему, лирическая песня "Мне декабрь кажется маем" и заводная "Чаттануга Чу-Чу" стали в Советском Союзе шлягерами. (В 1944 году газеты сообщили: самолёт, на котором Гленн Миллер летел в Европу для очередного выступления перед солдатами союзных армий, исчез над Ла- Ман-шем).
А какой восторженный приём оказывала наша благодарная аудитория народной артистке Тамаре Ханум, исполнявшей песни и танцы народов мира, и другим известным исполнителям того времени. Во многих кинофильмах о войне очень точно воспроизведены сцены, в которых раненые, выражая благодарность артистам, стучат костылями об пол или аплодируют тандемом, используя уцелевшие руки - один правую, а другой левую. Свидетельствую, что так оно и было.
Естественно, завязывались знакомства с ранеными бойцами, обычно быстротечные, поскольку состав их всё время менялся - кто-то возвращался на фронт, кого-то списывали по инвалидности. Многих война сделала безрукими и безногими калеками. Особенно тяжёлое впечатление производили бывшие танкисты, горевшие в танке; лица их были обожжены, а кое-кто вообще лишился зрения. Страшно было смотреть и на ребят с челюстнолицевыми ранениями, неспособных нормально принимать пищу.




Продолжение следует


в начало статьи