№9(329)

№10(330)

Май 2012

Литературная  страница 


Александр Сливкин родился в Петрограде. Окончив военное училище, прошел боевой путь от Сталинграда до Берлина, а после окончания ЛИИЖТ 50 лет трудился в учебных заведениях Ленинграда.
С 1996 года проживает в США. Опубликовал 2 книги невыдуманных историй старого петербуржца,  2001г., и двухтомник рассказов, 2010 г. Сотрудничал в газетах и журналах Санкт-Петербурга, Нью-Йорка, Чикаго, Майами, Торонто и Милуоки.
Представленный рассказ об отце его друга никого не оставит равнодушным, настолько искренне, глубоко и исчерпывающе, с живыми и интересными деталями, выписан образ этого незаурядного и прозорливого человека. И еще эту историю можно определить как природу доноса на Руси.
                                                                                      Наталия Шур
ДЯДЯ САМУИЛ
Часы на башне Московского вокзала в Петербурге на памяти моего поколения останавливались дважды. Первый раз, когда был арестован дядя Самуил, и второй, уже много лет спустя, когда механические часы на улицах и площадях были вытеснены электрическими, а в блокированном фашистами городе прекратилась подача энергии. Наш рассказ - о часах механических и о кудеснике, в руках которого находился золотой ключ, позволяющий ему обеспечивать, казалось бы, невероятное - точный ход многих не всегда новых часов, отдаленных друг от друга на десятки и сотни километров.
В годы, о которых пойдет рассказ, в зале отправления вокзала, его многие еще по старинке называли Николаевским, было выделено место для фанерной будки, в ней работал хранитель времени участка Октябрьской ж.д. Им и был дядя Самуил. Через небольшое окошечко три дня в неделю принимал он для мелкого ремонта ручные и карманные часы. Открывал крышку корпуса. Автоматически подносил к глазу черный цилиндрик-корпус, в который было упрятано увеличительное стекло, зажимал его мышцами лица, отчего оно из доброго и благодушного становилось сосредоточенным и асимметричным. Мгновенно ставил диагноз и, в зависимости от него, брал крохотную отвертку либо пинцет и ликвидировал причину, из-за которой часы не шли вовсе или “барахлили”. Если требовалось, он вынимал механизм из корпуса, поворачивался к аккуратному верстачку и производил чистку, замену шестеренки или крохотной пружинки. Затем заводил отремонтированные часы и устанавливал на них точное время. Для этого он предварительно бросал взгляд на циферблат высоких кабинетных часов, их старинный красного дерева футляр был единственным украшением “рабочего помещения”- так дядя Самуил называл свою будку.
Эти шикарные часы он увидел в комнате, где хранилась списанная рухлядь еще в те далекие дни, когда “обставлял” мебелью свое рабочее помещение, т.е. искал для себя подходящий стул. Эти свое отработавшие часы уже много десятилетий пылились на складе. Все предпринимаемые в прошлом попытки вдохнуть в них жизнь не были удачными. Самуил это сделал. Удивленный начальник вокзала, в кабинете которого аналогичные - новые - уже давно и тикали, и державно отбивали время, отвел притязания своих помощников и закрепил кабинетные часы за конурой дяди Самуила. Для чего к ним привинтили металлическую бирку с инвентарным номером. И каждые пятнадцать минут эти шикарные часы мелодичным перезвоном напоминали, что прошло еще пятнадцать минут жизни, что соответственно ее общая продолжительность уменьшилась на те же пятнадцать минут и надо стараться успеть больше сделать. Дядя Самуил старался. С наружной стороны его одноместной будки над окошком висело объявление, из него следовало, что мастер работает с понедельника по среду, остальные дни недели он обслуживает часы на перронах остановочных пунктов главного Московского хода до станции Бологое включительно. Таких дней было три, но какой набожный еврей работает в субботу? В субботу дядя Самуил ходил в синагогу. Это была его маленькая тайна. Тайной было не то, что он ходит в синагогу, тайной было то, что в этот день его не бывает на работе. Только такой режим, согласованный с руководством, его устраивал. Однако это значило, что за четверг и пятницу он должен был выполнить работу трех дней.
Рано утром появлялся он на вокзале с непременной легкой стремянкой и маленьким чемоданчиком в руках, садился на первый “трудовой” поезд, наполненный рабочим людом, спешащим к началу рабочего дня на Ижорский завод, на предприятия, примыкающие к ж.д. станциям и платформам. На нужной остановке он вылезал из поезда, подходил к прикрепленным к зданию вокзала часам, сверял время на них с временем на своих карманных часах, расставлял стремянку, легко поднимался на нужную высоту и золотым ключом заводил механизм, делая при этом одному ему известное различное для каждых часов количество оборотов. Завода хватало на две недели. Если до следующего попутного поезда было время, он заходил к начальнику станции и обменивался с ним специфическими ж.д. новостями: о нарушении графика движения, о передвижках в руководстве многочисленных служб, о чрезвычайных происшествиях на дороге. На ст. Саблино его появления каждый раз поджидал, стоя на перроне, начальник станции. Они пожимали друг другу руки и Константин Николаевич, его старинный знакомец, задавал один и тот же вопрос - не сердится ли на него Самуил Миронович, простил ли? Самуил отмахивался, говорил, что давно забыл. На самом же деле было не так. Его он, конечно, простил, но забыть - не забыл ничего. Такое не забывается.
Лет пять назад, уже тогда старый знакомый обратился к нему с просьбой: взять к себе ученика и бесплатного помощника. Научить ремонтировать часы его дальнего родича, двоюродного брата жены. Самуилу не очень этого хотелось: уж слишком тесным было его рабочее помещение, но отказать было неловко и он сказал: “Пускай приходит”. Вместо молодого паренька, которого ожидал увидеть, в фанерную будку втиснулся солидный мужчина, довольно сноровистый и говорливый. Он извинился и, сославшись на укоренившуюся привычку, сразу перешел на “ты”. Сказал, что всегда мечтал понять, что “тикает” внутри корпуса, но только теперь, когда его из-за перебора “по женской части” отлучили от воспитательной работы и он, недавний старший политрук РККА, перешел на иждивение жены, появилась возможность и необходимость узнать, “что же там тикает”. Способным учеником он не был. Руки не имели необходимой гибкости. Пальцы с трудом справлялись с установкой мельчайших деталей. Но желание и настойчивость были, и Павел научился вначале отличать часы первого часового завода от часов, произведенных на втором часовом, часы фирмы Мозер от Ленгрин и на слух узнавать ход крупномасштабных карманных, выпуск которых, наряду с трактором Фордзон, наладили к тому времени на Путиловском заводе. Он с грехом пополам, постепенно стал самостоятельно выполнять простейшие ремонты. Кроме настойчивости, в еще больших размерах в нем присутствовала самоуверенность, граничившая с нахальством. Обучение продолжалось месяцев десять. Потом он поблагодарил Самуила, сказал, что не забудет, и произнес покоробившую учителя фразу: “Никогда не думал, что евреи могут быть столь бескорыстны”. A уже уходя, спросил - действительно ли ключ, которым мастер заводит перронные часы, сделан из чистого золота; так ему сказал свояк и благодетель, начальник станции Саблино. Самуил, который враз потерял к нему всякий интерес, пожал плечами...
А дальше начались странные вещи, все чаще ему приходилось иметь дело с клиентами, сдающими в ремонт часы со следами варварского обращения с их механизмом. Порою казалось, что тот, кто открывал до него крышку, шуровал там ломиком и ставил на место зубчатые колесики, пользуясь кувалдой. У старых мастеров-часовщиков, как и у врачей старой формации, не было принято спрашивать о том, “кто пользовал больного ранее”. Неписаные законы цехового братства еще исполнялись. Но однажды Самуил столкнулся с вопиюще безобразным случаем неграмотности и спасти хорошие часы возможности уже не было. Он задал вопрос: “Кто?”- и в ответ услышал то, о чем догадывался. Бывший политрук на станции Саблино развил бурную деятельность, частным образом он наладил ремонт часов и преуспевал в этом. И тут старый мастер допустил ошибку. Ему бы промолчать. Халтурит человек, тебе какое дело? Так нет. В очередной раз приехав на ст. Саблино, он попросил передать Павлу, что хочет его видеть. И тот вскоре появился. Был чуть выпивши. Вежлив и как всегда многословен. Решив, что Самуил уже почувствовал конкурента и хочет выяснять отношения, он принялся бурно его успокаивать. Говорил, что все точно просчитал. Он – Павел - имеет и будет впредь иметь дело только с теми, кто проживает на главном Московском направлении, учителю же вполне хватит клиентуры с других направлений, да и жители Ленинграда не поедут в Саблино, а придут на Московский вокзал.
Старый мастер, переждав поток слов, попытался обьяснить нахальному политруку, что тот не является ему конкурентом и в ближайшие десять лет им не станет. Что часы - механизм интеллигентный, штучный и, хотя их производят все больше, важно, чтобы они не просто ходили-тикали, а еще показывали точное время. И ремонт должен быть качественным. Павел вспылил. Вспомнил и озвучил похабную пословицу о том, что следует делать тому, кто учит ученого. Потом, повысив голос, говорил, что напрасно евреи думают, что они самые умные. И что он может сказать на эту интересную тему еще много-много, но промолчит, потому что ему нужны запасные части для ремонта заграничных часов и пускай Самуил скажет, где он их достает. А еще лучше, если поделится ими. Ведь если подойти к вопросу по большому счету, он, Павел, кто? - любимый ученик, продолжатель, наследник. Претендент на золотой ключ. Стараясь сдерживать себя, не привлекать внимание пассажиров, Самуил выставил бывшего политрука из рабочего помещения. Уходя, тот пригрозил вернуться: старик еще горько пожалеет. Он, Павел, гордый и то, что он простил народному комиссару Клементию Ефремовичу, который его тоже выставил, никогда не простит пархатому часовщику.
что?” - подумал он, прикрывая глаза. И еще мастер успел подумать, что это остановились не электрические часы на башне Витебского вокзала, что окончился завод его сердечной пружины. Он был мудрым человеком.

А недели через две ночью за Самуилом приехали. В крытом фургоне уже было несколько человек. В темноте, где-то на Петроградской стороне, к ним подсадили еще одного мужчину и, свернув на набережную, машина въехала в “кресты”. В тюрьмах Самуилу бывать не приходилось. Страха он не испытывал. Больше того, ему было интересно. Что от него хотят, он знал. Уже несколько месяцев в городе по ночам арестовывали людей. Чем при этом руководствовались? По какому принципу подымали их с постелей? Понять возможности не было. Тем больше происходящее напоминало грабеж на большой дороге, когда бандиты грабят подряд всех попавших под руку. Впрочем все, конечно, отдавали себе отчет, что охота идет на людей состоятельных. От арестованных сотрудники НКВД требовали золото и бриллианты. Не больше, но и не меньше. Почему? По какому праву? Арестовывали людей, у которых они могли быть. В первую очередь ювелиров, зубных врачей, еще не высланных к той поре из города, родственников бывших торговцев, владельцев недвижимости. Теперь взяли его. И все пошло, как передавали со слов уже побывавших здесь горожан. В камере человек двадцать пять. Нары рассчитаны на любую половину. Остальные в проходах, на тюфяках. «Кошерная» баланда. Вонь. Жара. На четвертый день препроводили к следователю. Спокойному и вежливому.
- По нашим сведениям у Вас имеются драгоценности. Решением директивных органов они подлежат изъятию. Вот лист бумаги. Пожалуйста, перечислите все имеющиеся дома изделия из драгоценных металлов, ценные камни.
- Ничего у меня нет. Имею обручальное кольцо, оно на мне.
- Очень может быть. Впрочем, Вы - умный человек и понимаете, что по началу так утверждают все. Поначалу... Мы рекомендуем у нас не задерживаться. Вспоминайте. Время для этого у Вас будет. Будет необходимость, напомним, - при этом он поглаживал рукой листок бумаги, вырванный из школьной тетради. Что в нем было написано, Самуил не видел. Листок был в клеточку.
- Хочу сделать заявление. Дома у меня ключи от часов Октябрьской ж.д. Если не заведу их, завтра кончится завод на часах в десяти разных пунктах. Послезавтра к вечеру остановятся часы на перронах еще десяти станций. Можно мне это изложить на бумаге?
- Пожалуйста. По поводу работы не беспокойтесь. Где они, незаменимые? - сказал, испугался сказанного и долго говорил о роли незаменимых, таких как товарищ Сталин и некоторые другие товарищи.
В понедельник все повторилось вновь. Слово в слово. Лишь на чистом листе бумаги Самуил написал своим далеким от совершенства почерком: “В наступающий четверг остановятся часы еще в десяти пунктах. В следующую пятницу они будут стоять на всех станциях пути до ст.Бологое включительно. Вчера, в воскресение, в полночь остановились часы на башне Московского вокзала”. Быть может, ему показалось, что следователь взглянул на него с уважением. По ночам он молился. Кряхтя и задыхаясь на волосяном матрасе, представлял себе страшную картину: по всем перегонам дистанции вслепую двигаются ж.д.составы. На каждой станции машинисты привычно выглядывают из кабин, желая сверить время, чтобы прибавить скорость или притормозить. Дежурные по станции бегают по путям между семафорами и стрелочными постами, сверяя со всеми проходящими время. Хватаются за головы диспетчеры. Сам начальник дороги докладывает народному комиссару, а тот матерится и требует безусловного выполнения утвержденного им графика движения поездов. И еще Самуилу мерещилось, что помощники начальника вокзала переругались между собою из-за кабинетных часов, стоящих в его будке. И что часы исчезли.
Его выпустили в среду. Три оперативника, проводившие его домой, имели санкции на проведение обыска. Они методично перевернули комнаты в поисках ценностей. Ничего не нашли кроме золотого ключа, который Самуил сразу по приезде, выполняя их требование, положил на стол. Один из оперативников заполнял протокол, другой крутил в руках ключ. Соседям, приглашенным в понятые, лишь вначале было интересно. Судя по всему, они были разочарованы столь малыми результатами акции. Оперативник, тот кто рассматривал ключ, спросил у Самуила, почему он не может найти на ключе пробу.
- А почему она должна быть там? - ответил тот вопросом на вопрос.
- Золото же?
Выяснив, что два оперативника из трех знают, что такое царская водка, Самуил нанес каплю этого коктейля на ключ. Пытался объяснить, что в золотых руках любой ключ -золотой. Оперативники выругались, один из них вспомнил, что действительно не всё, что блестит, - золото, и они ушли вместе со вконец разочарованными понятыми. Утром Самуил был на Московском вокзале. Извинился перед часами на башне за неразумных людей. Вернул их к жизни. Зашел в медпункт, взвесился на медицинских весах. За дюжину дней, проведенных в “крестах”, oн похудел почти на три килограмма. Заглянул в свое рабочее помещение, оно показалось ему почти просторным. Впервые в уме он назвал его “моя мастерская”. С радостью убедился, что кабинетные часы на месте. Хотел зайти к начальнику доложить, что вышел на работу. Но не пошел. Поймет сам по ожившим часам на башне, подумалось ему. Где-то он был зол на начальника. Тот явно недостаточно настойчиво требовал его освобождения. Он был слегка наивен, наш дядя Самуил. Первым рабочим поездом отправился на свидание с застоявшимися в ожидании его подопечными. На ст.Саблино зашел к начальнику. Николай Константинович всплеснул руками.
- Боже мой, что с тобой сделали злые люди. Посмотри, на кого ты похож. Это все я. Это я виноват в твоих бедах. Нет мне прощения. - Старый железнодорожник, в свое время салютовавший свернутым зеленым флагом специальным составам с членами императорской фамилии, без остановки пролетающим по главным путям, сделал попытку опуститься на колени. - Прости, прости великодушно, - причитал он.
Удивленный Самуил успел его подхватить. И тот несвязанно рассказал, что его протеже, тот самый, пресловутый Павел-политрук, хапуга и халтурщик, с месяц назад заставил сестру начисто переписать на лист ученической тетрадки заготовленный им донос-анонимку, в которой соответствующим органам сообщалось о наличии у Самуила драгоценностей, в том числе отлитого из чистого золота массивного ключа. Самуил вспомнил листок школьной тетрадки “в клеточку”, который во время допроса поглаживал следователь. Вежливый и мягкий, Самуил заверил Николая Константиновича, что не имеет на него зла. Что понимает его невиновность. А тот клeймил Павла, призывая на его голову все мыслимые беды. И каждый раз, встречаясь, начальник станции допытывался, действительно ли он прощен. Он был старше мастера. Намного старше и пристальнее смотрел вперед.
Что было потом? Потом на углу проспекта Нахимсона и проспекта 25 Октября над входом в продуктовый магазин - его все называли “Соловьевским” - появились электрические часы. Самуил обратил на них внимание утром, идя на работу. Подумал, что люди додумаются до того, что пружины исчезнут из всех часов, останутся они только в сердцах людей. “Ведь что такое сердце? - рассуждал он. - Та же пружина, ее при рождении заводит Всевышний. И жив человек, пока не окончится этот завод”.
А вскоре началась война. Город оказался в блокаде. В Соловьевском магазине исчезли продукты. А с наступлением холодов прекратилась и подача электроэнергии. Остановились электрические часы. Назавтра после того, как замерли стрелки на башенных часах Московского вокзала, ни с кем не советуясь, ни у кого не испрашивая разрешения, дядя Самуил передвинул кабинетные часы в футляре из красного дерева из своей мастерской в зал ожидания. Он твердо знал - вокзал жив, пока живет и перемещается стрелка хотя бы на одних его часах. И не было для него важным, что опустел зал ожиданья и практически замерло движение поездов, что уже давно не было клиентов. Он регулярно, каждую неделю, приходил и, пока были силы, заводил “свои” часы.
Однажды ему навстречу попался сытый человек. Таких было немного. И определить их можно было и по цвету лица. Издали он обратил внимание на добротные фетровые бурки, на шинель из генеральского сукна без петлиц и на то, что пустой правый рукав шинели засунут в карман. Это был Павел, видимо, и в осажденном, изнывающем городе он нашел и разрабатывал свою золотую жилу. Он узнал Самуила. Улыбнулся ему. Замедлил ход и приветливо кивнул головой. Мастер прошел мимо, подумал нехорошо, злобно: “Всевышний все видит. Он наказал его примерно. Он лишил его руки, которая писала доносы”. Война была в разгаре, была блокада, голод и холод. И смерть витала кругом. Самуил мысленно молился. Он не просил прощения за то, что возрадовался горю обидчика. Он просил сохранить ему сыновей: оба они были на фронте.
О них он думал и пять лет спустя, лежа на больничной койке в Обуховской больнице. В окне, обращенном к Загородному проспекту, был виден вокзал. Другой, не Московский. На башне его тоже были установлены часы. Самуил думал о сыновьях. За старшего он был спокоен. Он будет врачом. А доктор - это всегда доктор. Младший же никак не мог определиться. Хотел выступать со сцены. “Артист – это наверно хорошо, - думал очень похудевший дядя Самуил, - но как-то несерьезно. Баловство... Выучился бы вначале на часового мастера, а потом можно куда душа пожелает, хоть в артисты”. Сегодня он чувствовал себя прилично. Не то что вчера. Он смотрел, как рывками перемещается большая стрелка по циферблату башенных часов, и вдруг ему показалась, что она замерла на месте. “Это что?” - подумал он, прикрывая глаза. И еще мастер успел подумать, что это остановились не электрические часы на башне Витебского вокзала, что окончился завод его сердечной пружины. Он был мудрым человеком.

 

в начало статьи