№09(425)

Май 2016

    ГЛАВЫ ИЗ ДОКУМЕНТАЛЬНОЙ ПОВЕСТИ

« Я ВСПОМИНАЮ...»

Автор: Альфред Кричевский

      продолжение ( начало -Март 2016 - Газеты №06(422), №07(423),№08(424))     

           

МЫ – ДЕТИ ВОЙНЫ

После войны степень тяжести ранений можно было определить по разноцветным нашивкам, которые фронтовики носили наряду с боевыми наградами. После пережитого, многие из них были травмированы не только физически, но и психологически. Вот факт, подтверждающий сказанное. Как-то ночью город проснулся от оглушительной канонады; по неизвестной причине на железнодорожной станции начали взрываться цистерны с кислородом. Отец, дежуривший в это время в госпитале, рассказывал, что, услыхав взрывы, некоторые ходячие раненые, не раз глядевшие смерти в глаза на поле боя, в панике покинули палаты и метались по коридорам.
Самые молодые из раненых были не намного старше нас, а у пожилых наш приход вызывал воспоминания о собственных семьях. Долгое время я хранил подарки - свидетельства мимолётной дружбы: трофейную шахматную доску с изящно выточенными фигурками и толстый том сочинений полюбившегося мне на всю жизнь Марка Твена.
Не проходили мимо нашего пристального детского внимания и лёгкие романчики между ранеными и женской частью медперсонала. А Олечка Хабинская, дочка начальника госпиталя настолько серьёзно влюбилась в молодого лейтенанта, что дело впоследствии окончилось свадьбой.
Приобщение к культуре не ограничивалось зрелищными мероприятиями на госпитальной сцене. Надо отдать должное моим родителям; несмотря на тяготы жизни в эвакуации, а скорей всего, вопреки им, они посещали местный драмтеатр и брали меня с собой. Знакомство с настоящим театральным искусством (довоенный Театр юного зрителя не в счёт) произвело на меня сильное впечатление. Тем более, что участвовали в постановках эвакуированные из Москвы режиссёры и актёры.
Среди прочего, смотрел я спектакль "Фронт". Автором пьесы был писатель Александр Корнейчук, а заказчиком - лично товарищ Сталин, желавший оправдать поражения и огромные потери наших войск в начальный период войны. Эти неудачи в значительной мере были связаны с уничтожением по его инициативе высшего командного состава армии в предвоенные годы. А в пьесе всё сведено к конфликту между командующим фронтом-ретроградом и молодыми, прогрессивно мыслящими командирами. Естественно, злободневный спектакль привлек внимание советских людей, чьи мысли были всецело заняты положением на фронтах.
Тогда же впервые в жизни я увидел, как снимается кино. В Ашхабаде в те годы нашла приют одна из киностудий, которая готовила сюжеты для киножурнала "Боевой листок", демонстрировавшегося обычно в кинотеатрах перед показом основного фильма.
С большим интересом я торчал на маленькой улочке, временно превращённой в съёмочную площадку.
Статисты, одетые в новенькую красноармейскую форму и вооружённые муляжами винтовок, с криками "ура" устремлялись к глухой стене и устраивали у её подножья подобие цирковой пирамиды. Самый рослый из них карабкался по спинам бойцов на её вершину с красным знаменем в руках. Так, наивно, по замыслу режиссёра, бегающего внизу с мегафоном, должен был выглядеть штурм вражеского укрепления. «Атаку» многократно повторяли, укреплённая на кране камера стрекотала, щиты-отражатели слепили глаза. В отдалении, прячась от знойного солнца в куцой тени дерева, стояли артисты в немецкой военной форме; гримёр подправлял на их лицах тающий от жары грим. Несомненно, им была уготована роль военнопленных. Вообщем зрелище было красочное, но очень уж далёкое от правды войны...
В госпитале отец заведовал кабинетом хирургической стоматологии; какое-то время с ним работала в качестве вольнонаёмной и мама, имевшая врачебный диплом. Не знаю, что явилось побудительным мотивом для отца, но неожиданно он вспомнил о своём ещё гимназическом увлечении театром и возглавил госпитальную художественную самодеятельность.
В этом начинании приняли участие и сотрудники, обладающие хоть какими-то талантами, и легкораненые, которым не мешали плясать и петь ни костыли, ни гипсовые повязки. Особенно лихо исполняли знаменитый танец "яблочко" раненые морячки, у которых из под больничной пижамы неизменно выглядывала полосатая тельняшка. Нашлись среди раненых и певцы, и акробаты, и фокусники.
Конферанс вёл отец, а гвоздём программы обычно были его выступления с юмористическими рассказами, почерпнутыми из дореволюционного чтеца-декламатора». Он изображал невежественного лектора, который знакомит ещё более невежественных посетителей с восковыми экспонатами музея-паноптикума. Я и сейчас помню начало этой "лекции":
- Господа! Перед вами обнажённая фигура хорошо сформировавшейся женщины. Перво-наперво голова. Я говорю "голова", а ты куда глядишь, болван!
При этих словах не очень требовательная публика взрывалась хохотом. Дальнейшее содержание было примерно на том же уровне - отец отлично знал вкусы аудитории.
Я уже говорил, что он обладал замечательным чувством юмора. Его неожиданные реплики вызывали смех окружающих в то время, как он сам, как и подобает хорошему юмористу, оставался невозмутим. В качестве образца его шуточек приведу случай, произошедший во время его новогоднего дежурства. Нянечка доложила, что один из раненых жалуется на потёртость в интимном месте.
- Посыпьте стрептоцидом, - отмахнулся отец, занятый более серъёзными делами. Через час примчалась в панике та же нянечка: - доктор, скорей, у раненого открылось кровотечение, он бегает по коридору и кричит не своим голосом!
Отец разобрался с ситуацией быстро. Стрептоцид, универсальный в то время противовоспалительный препарат, выпускался в виде порошка двух цветов - белого и красного. Нянечка выбрала цвет по собственному усмотрению. Нетрудно догадаться, что попав в не самое сухое место, красный порошок обильно потёк. Увидев, окрашенные в алый цвет придатки перепуганного парня, отец с нарочито укоризненным видом произнёс:
- Послушайте, мы ещё новый год не успели встретить, а вы уже начали яйца к пасхе красить!
Эта не очень приличная, но безусловно удачная шутка, долго кочевала ещё по госпитальным палатам и кабинетам...
Я был очень горд, когда тоже был привлечён к участию в концертах и, стоя в общем ряду со взрослыми, произносил свой кусочек текста. Кроме чисто «творческого момента», такие выступления имели ещё и другую, весьма привлекательную сторону. Дело в том, что хорошо поставленная художественная самодеятельность поднимала авторитет комиссара госпиталя и команды подчинённых ему политруков (тогда в армии существовал институт политработников, без которых ни один начальник не мог принимать единоличное решение). Вся эта компания занимаясь привычной показухой, портила немало крови начальнику госпиталя подполковнику Григорию Исааковичу Хабинскому и всячески увиливала от фронта. Каждый раз, когда перед комиссаром начинала маячить угроза быть отправленным в действюу-щую армию, он заболевал странной болезнью, главным симптомом которой было сильное заикание. А какой прок от политработника-заики, чья наиглавнейшая обязанность воодушевлять людей пламенными призывами? Врачи и медсёстры немало потешались в своём кругу над хворью, которая не значилась ни в одном медицинском справочнике.
Так вот, по инициативе комиссара наш самодеятельный коллектив неоднократно давал концерты в других ашхабадских госпиталях. Гонорар за выступления ожидал нас в виде накрытых столов; скромное угощение казалось нам, всегда голодным, изысканными яствами...
Заканчивая эту главу, я хотел бы сказать несколько слов о моих родителях, в жизни которых эта война была уже не первой.
На снимке, датированном 1916-м годом, - моя мама Анна Александровна Кричевская (Суходольская). Здесь ей двадцать один год.

Она в платье русской сестры милосердия времён Первой Мировой войны.
Мама родилась в городе Седлец Польской губернии, входившей тогда в состав Российской Империи. Отец её рано овдовел.Тридцатипятилетняя жена умерла от "модной" в те времена скоротечной чахотки, оставив его с пятью малолетними детьми, среди которых была и пятилетняя девочка - моя будущая мама. В доме появилась мачеха, которой, как и к соответствующему фольклорному персонажу, больше всего подходил эпитет "злая".
Обделённый, как и остальные дети, материнской заботой и рано повзрослевший старший мамин брат, четырнадцатилетний Хаим бежал в Америку, которая представлялась тогда страной обетованной для многих людей, а для евреев - в особенности. Помню единственное его фото: в поставленной стоймя огромной автомобильной шине вольготно расселся красивый молодой человек в рабочей спецовке с белозубой "американской улыбкой" на лице. Предположительно, он работал на одном из фордовских за-водов. В годы репрессий все его письма и фото, которые могли свидетельствовать о "преступной" связи нашей семьи с заграницей, были уничтожены.
Училась мама в Седлецкой гимназии, затем в зубоврачебной школе в Варшаве.О добротности гимназического обучения свидетельствует такой факт: будучи уже в преклонном возрасте, мама свободно деклимировала французские стишки, заученные ещё в те далёкие годы.
Не раз слыхал я от неё рассказы об антисемитизме, царящем в Польше в годы её детства. Впрочём, это явление сохранилось там (если бы только там!) и до наших дней, несмотря на то, что от предвоенной трехмиллионной общины в этой стране осталось всего несколько тысяч евреев. Не раз мама была свидетельницей того, как мальчишки-поляки оскорбляли седобородых стариков-евреев и сталкивали их с тротуара на мостовую.
В 1915 году при наступлении немцев двадцатилетняя мама стала сестрой милосердия и ушла вместе с русской армией в Россию. Выхаживала раненых солдат, видела, как немецкие цеппелины (так по имени изобретателя назывались тогда дирижабли) бомбили Минск.
В страшном 37-ом у нас в доме были уничтожены фотографии, на которых она в форме медсестры стоит в группе царских офицеров и генералов. Ведь в те годы слова "солдат", "офицер", "генерал" и такие привычные теперь знаки различия как погоны и кокарды были под запретом и относились только к белогвардейцам - заклятым врагам советской власти. Хранить эти фото было опасно.
Когда в 1939 году по секретному сговору Сталина с Гитлером Красная Армия и немецкий вермахт вторглись с востока и запада в Польшу, история маминого бегства в Россию (но уже с трагическим финалом) повторилась с её родственником из Седлеца. Впрочем, похожая история коснулась десятков тысяч польских евреев, оказавшихся между молотом и наковальней.
Мне было уже десять лет и я хорошо помню, как у нас в доме появились молодые парни, резко отличавшиеся своим внешним видом от простых советских людей, - на них были габардиновые макинтоши, клетчатые короткие брюки, именуемые гольфами, и красные башмаки на толстой подошве. Впрочем, эта одежда была их единственным достоянием. Один из них, по имени Володя (я уже упоминал о нём в первой главе, назвался маминым троюродным братом, приятеля его звали Давидом. Они рассказывали страшные вещи, и мне показалось, что родители слушали их с некоторым недоверием. Володя пережил ужасную трагедию - во время бомбёжки у него на глазах погибла юная жена; они толко-только поженились.
Красная Армия вошла в Седлец, но по соглашению с немцами вынуждена была его оставить. Не успев ещё как следует обосноваться в городе, фашисты начали преследование евреев. Спасая свою жизнь, Володя с Давидом сумели буквально в последний момент вскочить в отходящий красноармейский эшелон и затем с большим трудом добраться до Днепропетровска, где, как знал Володя, жила его родственница, то-есть моя мама.
Володю пристроили на работу в городе Новомосковске, в двадцати километрах от нас, но вскоре он вместе с тысячами других беженцев из Польши был арестован и направлен в пересыльный лагерь в Кривом Роге, куда мама ездила на свидания с ним. Затем от него пришла весточка из далёкой Удмуртии, где он погибал в лагере от цынги. Мама отправляла туда посылки с витаминами без всякой, правда, уверенности, что они попадут в руки адресата. Через некоторое время связь с Володей была полностью утеря-на и о его судьбе оставалось только догадываться.
Слабая искра надежды вспыхнула в годы войны, когда мы узнали, что польский генерал Андерсен с разрешения советских властей начал формировать на нашей территории Освободительную Армию, привлекая в неё бывших польских граждан, включая и тех, кто находился в заключении. Позднее эта армия в полном составе ушла через иранскую границу к англичанам и перешла в подчинение польского правительства в изгнании, находившегося в Лондоне. Но ни тогда, ни после войны никакой информации о мамином родственнике мы не получали...
Отец в1914 году был призван в царскую армию и провёл три года на фронтах Первой мировой войны. Последнее место службы отца до революции - 499-й Овидиопольский полк, звание - рядовой, должность - военфельдшер. Из его рассказов о военной службе в царской армии запомнился только один: по приказу командира полка солдат, оскорбивший отца, был поставлен "под ружьё". Это означало, что наказуемый должен был простоять с полной выкладкой и винтовкой несколько часов по стойке "смирно". В советское время 1919-го по 1924-й военная служба отца продолжалась, но уже в Красной Армии. Всё эти сведения я извлёк из написанной его рукой автобиографии.


В смутное время революции и гражданской войны случались в жизни отца драматические моменты. На станции Гуляй-Поле отец был снят с поезда и поставлен к стенке махновцами; только предъявление врачебного диплома спасло его от неминуемой гибели. Во время захвата Екатеринослава (дореволюционный Днепропетровск) очередной бандой, отец был поднят ночью с постели и препровождён к атаману, у которого разболелся зуб.


Уже на моей памяти отца несколько раз призывали на военные сборы. Он появлялся дома в новенькой военной форме с эмалированными красными кубиками в петлицах и миниатюрной медицинской эмблемой, изображающей змейку, обвившуюся вокруг чаши. Всё вместе это обозначало его воинское звание - старший военфельдшер. Соблазнительный запах шёл от хрустящей портупеи и кобуры, которая особенно привлекала моё внимание. Пользуясь моментом, я напяливал на себя кобуру, с вложенной в неё одёжной щёткой, имитирующей оружие, и бежал похвастать к соседским мальчишкам.
В описывемые мною военные годы было не до фотографирования и и мне удалось найти единственне отцовское фото, датированное 1942 годом.


Продолжение следует


в начало статьи