№10(426)

Май 2016

    ГЛАВЫ ИЗ ДОКУМЕНТАЛЬНОЙ ПОВЕСТИ

« Я ВСПОМИНАЮ...»

Автор: Альфред Кричевский

      продолжение ( начало -Март 2016 - Газеты №06(422), №07(423),№08(424)№09(425))     

           

МЫ – ДЕТИ ВОЙНЫ

6. ПЕНДИНСКАЯ ЯЗВА. БЕГЛЕЦЫ ИЗ РОСТОВА-НА-ДОНУ.
КОНФЛИКТ С ПРОКУРОРОМ

Об этой накожной болезни, распостраненной в Туркмении и именуемой в народе "пендинкой", мама каким-то образом узнала ещё на пути в Ашхабад. Причиной заражения является москитный укус, а следствием – зарубцевавшиеся язвы на коже, похожие на многократно увеличенные оспины. Чаще всего жертвами этой хвори почему-то становились дети. Подтверждение этому мы увидели на лицах юных аборигенов сразу же по приезде.
Дефицита москитов в туркменской столице не наблюдалось. Особенно свирепствовали эти крошечные кровопийцы в душные жаркие ночи, когда спать приходилось во дворе. И, как это часто случается, мамино предчувствие сбылось незамедлительно - проклятый москит, переносчик пендинки укусил меня в кончик носа и в щёку. Все симптомы были налицо, точнее, на лице. Но, как известно, знание - сила! И, в данном случае, благодаря заблаговремен ному изучению вопроса, история эта имела счастливый конец.
Каким-то чудом маме удалось выяснить, что эвакуация занесла в Ашхабад московского профессора Кожевникова, единственного в стране специалиста, разработавшего методику лечения пендинской язвы. Вняв слёзным маминым просьбам, уважаемый профессор начал проверять на мне свой метод, ежедневно вгоняя в поражённые места шприц, наполненный какой-то дьявольской жидкостью. После нескольких недель подобной пытки (не забудьте про сверхчувствительный кончик носа) больные места были приморожены жидким азотом.
И мне, и профессору повезло - эксперимент удался на славу. В память об экзотическом заболевании и славном новаторе у меня на физиономии осталось лишь два незначительных изъяна, почти неразличимых среди множества других, приобретенных с возрастом.

Настала очередь рассказать об обстоятельствах появления в Ашхабаде маминой сестры с семьёй. Тётя Гися и её муж, известный в Ростове-на-Дону юрист Григорий Соломонович Минц (в семье его называли польским именем Ежи) не собирались покидать родной город. Пережив в годы гражданской войны недолгую немецкую оккупацию, они были убеждены, что слухи о зверствах немцев в отношении евреев преувеличены. Исходя из личного опыта, они конечно имели все основания так думать. Тем более, что связанная с Германией мирным договором, советская власть всячески замалчивала в последние годы информацию об антиеврейской политике нацистов. Вот почему, память о немецких солдатах давней поры, не только не преследовавших евреев, но, напротив, защищавших их от местных погромщиков, сыграла роковую роль в судьбе многих, не пожелавших эвакуироваться людей.
Короче говоря, когда 21-го ноября 1941года Красная Армия покинула город, Минцы в нём остались. Зная хорошо немецкий язык и надеясь найти понимание у оккупантов, они зачем-то перевели на этот "культурный" язык все надписи в своей квартире, включая даже этикетки на лекарствах. Всё это было бы смешно, если не знать, какая тра-гическая судьба их ожидала. Свою ужасную ошибку Минцы поняли буквально в первый же день; на стенах появились приказы, предписывающие регистрацию "жидовского населения» и предупреждающие: за уклонение - смерть!
Похоже, что "еврейский вопрос" был едва ли не самым первоочередным в деятельности оккупантов. Новая власть срочно приступила к организации "Юденрата», органа самоуправления, который должен был по уже отработанной в других местах схеме помочь фашистам изолировать, а затем и уничтожить евреев. Возглавить его надлежало авторитетному среди евреев человеку. Подходящей кандидатурой посчитали юриста Минца, которому с трудом удалось отбиться от столь "лестного" предложения. Сомнений в уготованной евреям участи уже не оставалось. И когда через неделю части Красной армии выбили немцев из города, наши родственники, схватив кое-какие пожитки, в буквальном смысле этого слова "рванули" на восток. И вскоре мы уже слушали их страшный рассказ о пережитом. Им действительно невероятно повезло. Ведь если не считать декабрьского разгрома немцев под Москвой, весь сорок певый год для нашей армии был годом отступлений и освобождение Ростова-на-Дону стало, пожалуй, единственной в своём роде крупной победной операцией.
Грешно бередить раны Холокоста, но не не могу не отметить одну трагическую деталь. Несмотря на неопределённость военной обстановки, в освобождённый город вернулись многие ранее уехавшие евреи; этот опрометчивый поступок стоил им жизни - после повторной оккупации Ростова-на-Дону в августе 1942 года все они погибли в Змиевской балке, печально известном месте массовых расстрелов...
Итак, в нашем ашхабадском дворе появилась родная мамина сестра Гися с мужем и двумя детьми. Шестнадцатилетняя дочка Алла была красивой девушкой (при немцах её наряжали в тряпьё и прятали от повсюду рыскавших солдат), имела хорошие музыкальные способности и перед войной её даже возили в Москву на прослушивание к всемирно известному музыканту и педагогу Гольденвейзеру.
Минцы снимали комнату у молодой армянки по фамилии Лазарева, муж которой воевал на фронте. Сама же она с маленьким сыном жила в соседней. Обе двери выходили на общую веранду. Вообще, веранды являлись непременной принадлежностью одноэтажных домов и опоясывали ашхабадские дворы по всему внутреннему периметру. Здесь готовили еду, обедали, стирали и спали знойными южными ночами - словом, вся жизнь шла на виду.
Я ежедневно гостил на тётушкиной веранде; разделавшись с порциями уже упоминавшейся спасительной манной каши, мы с Шуриком затевали не всегда безобидные игры. Однажды я соорудил из медной трубки и резиновой полосы подобие катапульты и устроил соревнование по стрельбе. Первым же выстрелом была разнёсена вдребезги висящая под потолком лампочка. Тут же судейская коллегия в лице тёти Гиси оценила мою меткость выдворением с веранды. Выражаясь старинным языком, мне было отказано от дома. Но, слава богу, не от каши!
Имела место и другая конфликтная ситуация; она была связана с визитами ростовского приятеля Минцев по фамилии Манусевич. Он носил форму и занимал высокую должность железнодоржного прокурора. Небольшого роста, упитанный и лысоватый, со слащавой улыбочкой, он мне ужасно не нравился. Причин тому было несколько.
От взрослых я слыхал, что на его совести много суровых приговоров, вплоть до расстрельных. Понятно, что он выполнял свой служебный долг, но я, в силу возраста, такое оправдание жестокости принять не мог. Ещё одна причина - чисто личная: мне стало известно, что пути моей сестры Марии где-то пересеклись с Манусевичем.
Уже после войны я видел у сестры фотографию этого несимпатичного мне человека с надписью, свидетельствующей о его любовных притязаниях. Так что моя неприязнь к тыловому претенденту подкреплялась ещё и чувством солидарности с пропавшим без вести на фронте женихом моей сестры.
Моё отношение Александр Давидович несомненно ощущал и однажды, когда я демонстративно с ним не поздоровался, не преминул донести об этом отцу. Поступок, недостойный взрослого человека! Получив солидную взбучку, я в знак протеста покинул отчий дом и, желая "наказать" родителей, спрятался в земляной щели-бомбоубежище. Провел в этом не очень уютном месте всю ночь и был очень разочарован - никто меня не искал. Утром мама принесла еду, я ещё какое-то время кочевряжился, не желая отказываться от ореола мученика, но постепенно мир был восстановлен. Ясно, что моей любви к Манусевичу этот эпизод не прибавил.

7. РЕЖИССЁРСКИЙ ДЕБЮТ. МЕЧТЫ О ВОЕННОЙ КАРЬЕРЕ. ВЕСНА НАДЕЖДЫ
В эти годы моя голова была переполнена разного рода идеями, требовавшими немедленного осуществления. Одна из них - устройство театра во дворе. Видимо, под влиянием посещения настоящего театра.
Организовав всю проживавшую во дворе малышню, я с большим пылом принялся за работу. Репертуар был не очень оригинален: "Три поросёнка" и "Красная шапочка". Роли распределялись на общем собрании труппы. Естественно, главная, то-есть волчья была безоговорочно отдана мне.
Не знаю, откуда у меня прорезались таланты, но без ложной скромности скажу, что я не только сочинил песенки для всех персонажей, но и собственноручно изготовил все маски и декорации. После чего провёл генеральную репетицию и вывесил на воротах афишу-приглашение.
Настал день премьеры. Привлечённые в качестве рабочих сцены, мамы открывали закрывали занавес, изготовленный из одеял. Юные артисты пели, танцевали и нещадно коверкали текст, причиняя страдания режиссёру. Их сверстники, сбежавшиеся со всей улицы, хлопали в ладоши; взрослые, рассевшиеся на верандах, как в ложах, снисходительно улыбались.
После успешного режиссёрского дебюта душу мою начал разъедать яд тщеславия. Под впечатлением увлека тельной повести Аркадия Гайдара я задумал организовать из детей госпитальных сотрудников тимуровскую команду - помогать медицинскому персоналу, читать и писать письма лежачим раненым и, конечно же, поставить своими силами спектакль на актуальную военную тему.
Идея была воспринята моими друзьями с энтузиазмом и я за несколько дней настрочил пьесу, сюжет которой был позаимствован из патриотиче ских киновыпусков и газетных очерков. Главными действующими лицами были храбрые пионеры-партизаны и злобный фашистский офицер, речь которого состояла из исковерканных русских слов и набора немецких фраз типа "руссише швайн" и "ферфлюхте руссише киндер". Но, к сожалению, моя затея не нашла поддержки у комиссара - главного госпитального идеолога... И лишь через много-много лет мне удалось частично реализовать своё непреходящее влечение к устройству сценических зрелищ.

Впрочем, огорчался я тогда недолго - на подходе были другие, не менее увлекательные прожекты!
Увлекла меня повесть о великом полководце Суворове. Настолько, что я решил переделать её в пьесу, притом в стихах. Не более, ни менее! Правда, из-за недостатка терпения и нужных рифм хватило меня только на первое действие. Но всё же имя Суворова, хотя и в необычном контексте, занимало мои мысли на протяжении нескольких лет. Дело в том, что я возмечтал попасть на учёбу в суворовское училище. (эти учебные заведения были созданы в 1943 году по образцу дореволюционных кадетских корпусов). Желание возникло не на пустом месте. Всё началось с того, что в руки мне случайно попал потрёпанный учебник полковника Разина "Истории военного искусства". Я с интересом рассматривал изображения древних воинов, усердно перерисовывал схемы исторических сражений и новое увлечение довольно быстро трансформировалось в желание стать профессиональным военным.
Способствовала этому и вся окружающая обстановка. Нынешнему поколению, избалованному телевидением и Интернетом, трудно представить, что в описываемое время главным источником информации для советских людей была тарелка настенного репродуктора. Благодаря ему, вся страна получала последние новости с полей сражений. С нетерпением ожидал я, когда прозвучат заветные слова "от советского Информбюро", и регулярно отображал перемещение линии фронта на самодельной карте из склеенных газетных листов. Благо, после Сталинградского и Курского сражений Красная Армия наступала и такая работа была приятной.
Однако, роль наблюдателя меня не устраивала. Бежать на фронт я не собирался, но всерьёз решил заняться разработкой военных операций - я уже считал себя опытным стратегом. Правда, проштудированный мною учебник обрывался на битвах Средневековья, но какое это могло иметь значение для военного специалиста тринадцати лет от роду. Кое-что я уже действительно знал; например, состав полков и дивизий в мирное и военное время и много других столь же бесполезных вещей, почерпнутых из воинских уставов, подаренных госпитальным приятелем.
А вот придуманная мною игра была по-настоящему увлекательной: карта, разбитая на нумерованные квадраты, фишки, обозначающие войсковые части и соединения, довольно сложные правила - ей богу, сам удивляюсь тогдаш ним своим выдумкам. Впрочем, столь "высокие материи" не мешали мне участвовать вместе с соседской ребятней в обычных дворовых войнах, что было совершенно естественно и для нашего возраста, и для нашего времени. Как правило, в этих сражениях мне доставалась командная роль, а верным адъютантом всегда был братишка Шурик.
Хотя я самонадеянно считал, что теоретическая база для будущего военного поприща у меня уже есть, желанию моему не суждено было сбыться - в суворовские училища принимали детей военнослужащих или тех, чьи родители погибли. Увы, мои родители хоть и работали в военном госпитале, имели к действующей армии лишь косвенное отношение и (да простятся мне дурные мысли) находились в добром здравии...
Наступил сорок четвёртый год - третий год войны. После Сталинграда и сражения на Курской дуге на фронте наступил коренной перелом и Красная Армия вела наступательные бои на всех направлениях. В январе приказом Народного комиссара обороны в армии были введены новые знаки различия и звания. Армия одела погоны, красноармейцы стали называться солдатами, а командиры - офицерами!
Послевоенному поколению трудно понять какой психологический эффект произвело это новшество. Ведь на протяжении почти 37-и лет погоны, равно как и слова "солдат", "офицер" ассоциировались исключительно с врагами советской власти. Кинофильмы, спектакли, литература намертво закрепили эти понятия в умах советских людей. А в годы гражданской войны даже следы от споротых офицерских погон могли стоить человеку не только свободы, но и самой жизни.
Наряду со знаками различия появились и новые боевые ордена; изображения их появились в газетах. Такое событие не могло пройти мимо меня: я аккуратно вырезал картинки, наклеивал их на картон и раскрашивал. Теперь у меня появилась возможность награждать свою дворовую армию, с которой я, несмотря на увлечение стратегическими играми, всё ещё проводил бои местного значения.
События на фронте и ранняя среднеазиатская весна создавали приподнятое настроение и ожидание счастливых перемен. Среди госпитального персонала циркулировали слухи о скорой передислокации на запад.
Ряд врачей госпиталя был удостоен правительственных наград за самоотверженную работу по возвращению раненых бойцов в строй. Среди них была и майор медицинской службы блестящий хирург Софья Ароновна Коган. Кроме всего прочего, она была красива и привлекала к себе всеобщее внимание. Поэтому наверное я и запомнил её имя.
В жизни нашей семьи особых изменений не наблюдалось. В мае я более или менее благополучно перешёл в седьмой класс. Наладилась переписка с сестрой, которая вместе со своим госпиталём передвигалась вслед за фронтами где-то за тысячи километров от нас. Естественно, время стёрло из памяти многие события того времени. И поэтому я не могу утверждать со стопроцентной уверенностью, но мне кажется, что в 1942 году сестра вместе с други-ми военными медиками была откомандирована с фронта на борьбу с эпидемией холеры, вспыхнувшей в городе Красноводске на берегу Каспийского моря. То-есть вполне возможно, что какое-то время нас отделяли от неё всего пятнадцать часов езды через Каракумскую пустыню.

8. ПУТЬ НА ЗАПАД. МАРИУПОЛЬ, В ШКОЛЕ МНЕ НАПОМНИЛИ, КТО Я ЕСТЬ.
Мы снова в пути: эшелон с персоналом, семьями и госпитальным оборудованием движется той же дорогой, что и два года назад, но теперь уже в обратном направлении - на запад. Конечный пункт путешествия - город Мариуполь на берегу Азовского моря. Предстоит не одна неделя утомительного путешествия, но никто не жалуется. Не буду тратить время на описание эшелонных буден; я уже уделил им немало внимания, описывая первый этап нашей эвакуации. Настроение у всех приподнятое - возвращаемся! Но по мере продвижения на запад эйфория сменяется другими чувствами. Миновав Воронеж, мы увидели первые разрушенные дома - зримые следы происходивших здесь ожесточенных боёв; на этом участке немцам так и не удалось форсировать Дон. Руины населённых пунктов становятся привычным зрелищем и все невольно задаются вопросом: что ожидает нас там, куда мы направляемся?
Странное ощущение оставляют некоторые, идущие нам навстречу составы. На станциях они обычно останавливаются на дальних путях. Засовы на дверях задвинуты наглухо, на площадках - вооружённая охрана. За крошечными зарешёченными окошками видны чьи-то лица, слышна русская речь. Это везут в Сибирь власовцев, воевавших против Красной Армии на стороне немцев. Бывалые фронтовики говорят, что этим ещё повезло; в большинстве случаев их, как предателей, в плен не брали, а расстреливали на месте.
Но куда более тяжкие чувства вызывают другие, идущие в том же направлении эшелоны. В теплушках и на открытых платформах - кутающиеся в тряпьё измождённые люди явно не русского вида, их дети подбегают к нашим вагонам и просят хлеба. Только много лет спустя, вспоминая эти сцены, начинаешь понимать, кто были эти несчастные. В глубь страны, за тысячи километров от родных домов высылались целые народы - чеченцы, ингуши, калмыки, крымские татары...
Прибытие, хлопоты по разгрузке, устройство на новом месте и вот уже можно оглянуться по сторонам. Всего шесть десятков километров побережья отделяет нас от Бердянска, но какая пропасть лежит между беззаботным отдыхом в том довоенном курортном городке и суровой жизнью в полуразрушенном, недавно только освобождённом Мариуполе. Сам город расположен высоко над морем, а мы живём внизу в прибрежном посёлке. Справа видны портовые сооружения, слева просматриваются очертания металлургического комбината "Азовсталь". И здесь, и там идут восстановительные работы.
Госпиталь разместился в уцелевших зданиях санатория с романтическим названием "Белая дача", а наша семья сняла комнатку в доме, расположенном в Южном переулке, выходящем на улицу с тем же названием. И действительно, ничего южнее уже не было - только железная дорога, идущая прямо по пляжу, и Азовское море. Выйдя вечером на берег и прислушавшись, можно было слышать отдалённый гул - в Крыму ещё шли бои.
Хозяевами нашими были Коротковы - пожилая женщина Мария Осиповна с двумя взрослыми сыновьями и её старший брат. Все они пережили оккупацию, естественно общались с немцами, были свидетелями трагедии мариупольских евреев и трудно было судить об их истинном отношении к нам.
Мама и Мария Осиповна возились вместе на кухне. Отец возвращался из госпиталя поздно, а я свободное время проводил с младшим из сыновей - Жорой. Было ему лет около двадцати - плотный розовощёкий и смешливый парень, он производил приятное впечатление. Учился Жора или работал, сейчас уже не скажу, но хорошо помню, что он обладал несомненным талантом - рисовал акварелью и пастелью портреты и многоплановые картины. Между прочим, именно у него я получил кое-какие навыки рисования. Удивительно, что его не призвали в армию - как правило, молодых людей, бывших в оккупации, поголовно призывали", чтобы они в боях искупали свою "вину" перед родиной.
Местность за "Белой дачей" с крутыми откосами и оврагами была для здешних пацанов настоящим клондайком; в осыпавшихся окопах и траншеях можно было найти всякую всячину: пробитые солдатские каски, автоматные гильзы, смятые фляги и другие "трофеи". - А вот там ваших убивали, - не преминул сообщить мне попутчик, с которым я бродил по местам боёв. И указал в сторону лесопосадки, где, по его словам, находились рвы с расстрелянными мариупольскими евреями. Сходное чувство ужаса испытал я, когда тот же "доброхот" показал мне дом бывшего полицая, выдавшего немцам на расправу мальчика; тот жил с русской мамой, а отец его, еврей, воевал на фронте. Возможно, жертв среди еврейского населения было бы меньше (погибло десять тысяч), если бы не внезапный захват города. Что уж говорить о неведении рядовых граждан, если по словам очевидцев даже городские руководители спасались бегством в автомобиле, за которым гнался немецкий танк!

Продолжение следует

в начало статьи