№11(331)

№12(332)

Июнь 2012

Литературная  страница

предисловие: Наталия Шур


Марина Каплан много лет посещает чикагскую Литературную студию. Пишет стихи и прозу. Ее рассказ «I love you, mom» многоплановый: взаимоотношения «отцов и детей» представлены на фоне судьбы женщины-эмигрантки, выбитой из привычной колеи и оказавшейся в сложных эмоциональных условиях жизни в чужой стране и чужой семье. Достоверность и искренность повествования безусловно связаны с тем, что автор сама прошла через тяжелую пору становления и самоутверждения, после чего сдала необходимые экзамены и 16 лет проработала в крупной американской компании по очистке сточных вод, заработав достойную пенсию. Ее дочь, медсестра, тоже успешно работает в психиатрическом офисе своего мужа.
О себе Марина пишет: «Я инженер-химик из Ленинграда. С1963 года жила в Риге с мужем инженером-строителем до отъезда в США в 1983 году. В Риге я работала заведующей маленькой торфяной лаборатории. А муж все эти годы был директором разных строящихся заводов. И если я общалась в основном только со своими лаборантами, то муж испытал на себе все прелести общения с верхушкой латвийской технической номенклатуры и хорошо прочувствовал её суть. Никаких иллюзий и светлых ожиданий у него не было, и к 75-76 годам он твёрдо знал, что нам, евреям, с замечательной советской действительностью надо расставаться. Но я уезжать никуда не хотела  - не могла бросить больных близких. Кроме того, меня останавливал возраст мужа (он был 1921 года рождения), его плохое здоровье и незнание английского. Но всё-таки когда не стало моих родителей, я рискнула и под нажимом мужа согласилась на эмиграцию.
В США мы встретили немало трудностей, но с каждым годом я всё глубже понимала, что прав был муж, а не я. И это ему, а не мне, должна быть благодарна по гроб жизни наша дочь за эмиграцию в США.
Поэтому я посвящаю этот рассказ моему мужу – Лазарю Моисеевичу Каплану».


         Марина Каплан

          I love you, mom
Наташа могла уходить из дома только в конце недели. Надо было и в колледж на английский, и в офис на инструктаж, и сварить, и убрать, и резюме сто раз переписывать и рассылать. А когда словарь из рук не выпускаешь, на каждую бумажку часы уходят. А работу по газетам искать? И ждать ответных звонков, и бояться их как огня - а вдруг не поймёшь что-то? И переспрашивать - себя выдавать. Надолго из дома уходить опасно – вдруг нагрянут с проверкой? Тем, кто на пособии, подрабатывать нельзя - все бенефиты отберут. Она счастлива была, что нашла работу на пятницу, субботу, воскресенье – 72 часа без перерыва. Уж так надоело бегать с места на место – два часа здесь, три там, да с автобуса на автобус, да никуда не опоздай; а прибежишь вся в мыле, так ещё хозяйке мило улыбайся. И бутерброд свой измятый съесть неловко... как-будто воруешь. Вот она и схватилась за Эстер – такое место шикарное: фактически сама себе хозяйка целый день, старушка в постели почти всегда, а ты – делай, что хочешь в другой комнате, и никто не будет считать, сколько минут ушло на мытьё пола или на варку супа, и сколько раз ты споласкивала овощи прежде, чем в суп забросить. Не чувствуешь каждую минуту, что прислуга. В общем, седьмое небо... А не седьмой этаж.                  

         Седьмое небо
Открыла высокая немолодая женщина с короткой спортивной стрижкой.
- Здравствуйте, Наташа, проходите. Я Айрин. Не замёрзли?
- Да нет, спасибо. Сейчас нехолодно.
Хозяйка приветливо улыбается:
- Раздевайтесь. Знакомьтесь с мамой, её зовут Эстер.
Наташа подходит к столу и видит свою подопечную, худенькую старую женщину в стиранном - перестиранном халате неопределённого цвета, едва запахнутом на груди. Лицо смуглое, всё в морщинах, губы в ниточку, ни намёка на улыбку. Живут только глаза...карие, большие еврейские глаза, под набухшими старческими веками, насторожённые и колючие. А волосы седые пышные, как корона вокруг головы, хоть и держатся всего на одной большой заколке. Наверно, только с постели встала, специально для встречи с прислугой.  На ногах полуспущенные гольфы и мягкие шлёпанцы. Ну спасибо, что ходит, уже хорошо. В ответ на Наташино приветствие Эстер сказала что-то односложное и больше не проронила ни слова. Наташа старается скрыть свою неуверенность и смущение. Но это легко, потому что у Айрин рот не закрывается. Она рассказывает про мамины болезни, показывает, где что лежит, утверждает распорядок дня. А Наташа ловит каждое слово, боится что-нибудь перепутать.
Эстер
Время тянется и тянется, и нет ему конца. Хоть бы с этой новой русской можно было говорить. Но слова какие-то жёсткие у неё, да и мало их, повторяет всё одно и то же. Только и спрашивает, не надо ли мне на горшок. А Айрин берёт этих русских, одну за другой. Лишь бы дешевле. Хорошо ещё раз в три дня продукты привозит. А то бы и совсем не приходила. Надоела я ей. Но ведь совесть замучает – мать всё-таки! Незлая она, только как сухарь чёрствая. А перед няньками  заботливую дочь разыгрывает: «Мама давно не ест мяса, ей вредно, давайте ей овощей побольше и кетчупа для вкуса. А хотите, я специально для вас курицу куплю или говядину?» Ах, какая добрая! Мясо-то дорогое. Ничего она не купит. Годами расписывает, как полезно вегетарианство, и жужжит всё о разных диетах и показывает, какая она здоровенная вымахала на овощах и фруктах. Лучше бы рассказала, что отец был под 6 футов, вот и сапожищи у неё одиннадцатого размера, женщина называется! И ничего в ней еврейского нет. Всё от Георгия. Голос, как труба иерихонская, а уж засмеётся – как лошадь заржёт.
Такая моя судьба. Схватилась за эту жердь, Георгия, только чтоб родственники куском не попрекали. Не на панель же идти. И всего-то общего было у нас – язык. Помыкался он на стройке без языка, так и на еврейке рад был жениться. Хоть дома господином себя чувствовать. А ведь  я и красивая была...и ничего не требовала. Эська, подай то, принеси это... В России  на еврейку  не посмотрел бы,  и родня бы заела. А здесь один, как перст. Вот и соблазнился. Да и стала бы американка его, нищего, обхаживать, готовить да стирать его заляпанные краской штаны! Американку надо наряжать,  в рестораны водить. А эта из ничего обед приготовит, одежду починит – все дыры спрячет. С детства к бедности привыкла. Но как на зло провинилась - сына ему не родила, помощника. Первую дочку ещё принял как забаву, Иркой назвал. Видел, что вся в него, за ним тянется и носится, как мальчишка; чувствовал, что его кровь, нет-нет да и приласкает. А Бетти-то и совсем была ему ни к чему: тоненькая, как былиночка, кареглазая и с моими еврейскими  волосами.
Первые годы хоть плохо, но кормил - сильный  был, за двоих ломил, вот поляки на стройке и держали, но повышать не повышали: учиться  не хотел. Думал одними кулачищами заработает. А кого этим удивишь в Америке? Сила – дура. Таких, как он, и своих полно – талантов никаких,  а спеси – на двоих. Всё планы строил, как в бизнесмены вырваться. А вырвался в пьяницы. Всё пропивал, и  свои гроши, и мои, иголкой заработанные. Пальцы-то, кажется, и сейчас болят. Не научись я шить да по-английски объясняться, с голоду бы подохли. Бог, видно, меня пожалел, силу дал Георгия выгнать. И  без всякой школы, у девчонок английскому училась, хоть и смеялись они надо мной: «You have to improve your English, mother». Когда было в школу-то ходить?  На ходу  всё, кое-как. Лишь бы поняли. А русский-то только и нужен был одному Георгию, пока рядом был; вот и забыла за 60 лет. Могла бы и сейчас объясниться, да зачем? Пусть теперь другие, как я тогда... Всё равно говорить не о чем... Лежу как немая целый день да смотрю часами в серое небо, когда ещё оно посветлеет...Ох, опять вставать, надо её звать, ведь сама не встану, голова кружится...
Наташин ненаписанный 
               дневник                                       
В первый вечер нас кормила Айрин. Кушанье съедобное – кусочки тофу смешаны с поджаренным сельдереем и рисом. Ем первый раз в жизни. Расспрашиваю, что такое тофу, оказывается, соевый сыр, похожий на омлет. Было бы даже вкусно, если бы Айрин не набухала туда тонну острого соуса, тоже из сои. Но как же мать может есть такое острое месиво? Ну ничего, мы это отрегулируем. Однако Эстер безропотно съела свою порцию, запила чаем и не выказала никакого неудовольствия. Ели все трое за крохотным столиком, который стоит в комнате рядом с кухней. Другого стола в квартире нет. Мебели мало, только самое необходимое, да и то всё как-будто с гарбича – как у меня. Ну и лучше, уборки меньше.
Говорила почти одна Айрин, расспрашивала о моей жизни в Союзе, о моём муже и дочери, я отвечала; а моя подопечная всё время молчала, наверно, плохо меня понимала. Дочь, повидимому, это не беспокоило; несмотря на мой ломаный язык, ей явно было интересно со мной болтать, и она совсем не старалась втянуть мать в разговор.
Айрин уходит. Наконец-то я могу лечь. Гашу свет и вытягиваюсь в столовой на диване. Но заснуть не так-то просто. Перебираю по десять раз впечатления первого вечера: нет, не влюбилась я в своих хозяек с первого взгляда. А они в меня? Поживём, увидим. Слышу, как Эстер ворочается в постели. Да, хорошая служанка и по плечику бы её погладила и какие-нибудь ласковые слова сказала, а я притворяться не умею, хоть ты меня убей. Только заснула, колокольчик звенит, бегу к Эстер, и это повторяется раз пять за ночь. Да, здесь зря деньги не платят.                                          
Дом без хозяйки
Постепенно Наташа узнала Эстер поближе, изучила её повадки и стала к ним приспосабливаться. Узнала, что она много спит днём, и тогда надо успеть приготовить поесть и убрать. Каждый день, когда позволяла погода, с Эстер надо было гулять, а она еле двигалась. Пока её оденешь и несколько раз обойдёшь вокруг дома, да разденешь потом, уходит полтора – два часа. Наташа эти прогулки ненавидела: это была такая скука! Ведь они  не разговаривали, а перед глазами были задние  стены дома да какие-то хозяйственные постройки, не представлявшие никакого интереса. У Эстер она лишь часы отсчитывала – скорее бы домой вырваться.
В квартире убого, окна без занавесок, бельевой шкаф во внутреннем коридорчике почему-то без  двери, всё содержимое в беспорядке. Когда Наташе надоедало заниматься, она складывала вещи аккуратными стопками. Но если вмешивалась вечно взвинченная Айрин, приходилось всё начинать сначала. Когда она являлась вечером с продуктами, в унылой тихой квартире сразу становилось шумно и тесно. Айрин обычно приветливо, но как-то на ходу здоровалась с матерью, даже иногда чмокала её, а потом показывала что купила, подчёркивая, как много она тратит на продукты, какая она транжира.
Иногда  требовалось готовить прямо при ней, чтобы она могла быстро поужинать. Дома Айрин никто не ждал, ей было скучно, и часто она не уходила после ужина, а вытягивалась на диване во весь свой гигантский рост, и её огромные кеды ложились на валик дивана  со всей уличной грязью, а после этого все домработницы должны были класть свои простыни на то же место. И ни одна из них не решалась попросить  её снимать обувь. Зато однажды Айрин унюхала  запах  лидиного противоартритного крема, которым та вынуждена была смазывать свои больные ноги. Она тут же устроила скандал и приказала сменить крем. Ей было, видите ли, противно его нюхать. И когда Наташа пришла в тот вечер на смену, Лида со слезами рассказала ей об этом. Наташа никакого запаха не чувствовала и считала, что Айрин просто выпендривается. Да и не ей же надо было спать на диване всю ночь. Огромные грязные кеды Наташу волновали куда больше, а что она могла сделать? Только пожалеть Лиду. Но обида каждой домработницы на вспыльчивость или просто бестактность Айрин рикошетом била по матери. Все они были плохими актрисами, совсем не привыкшими к амплуа прислуги. И каждый сбой их настроения уносил частицу тепла, предназначенного старой больной женщине, которую и без того было непросто полюбить чужим людям.
 Айрин
Несмотря на всякие дерганья, приход Айрин имел и свои плюсы. Это были уроки английского. Правда, говорила больше она. Но не поняв что-то, Наташа не стеснялась переспрашивать, и та повторяла самую суть другими словами. Конечно, они говорили о Союзе. Американцы мало о нём знают. К сожалению, Наташе трудно было удовлетворить её любопытство. Только кое-что: кто родители, кем работала,  где жила.  Но что погнало в Америку двух инженеров, едва лепетавших по-английски, рассказать было труднее. Один раз она призналась, что со своим зачаточным английским чувствует себя на берегу огромного моря, как-будто только ноги смочила, а удастся ли когда поплыть – неизвестно. Тогда Айрин стала хвалить Наташу: «Ну, что вы! За один год, да в 50 лет вы добились многого». Да... все американцы горазды на похвалы, а на работу берут только в няньки. Но Наташа прекрасно видела себя глазами той же Айрин. Уж, конечно, Айрин считала, что не видать Наташе приличной работы в Америке, как своих ушей, тем более, что сама уже больше года сидела на мели.
Наташе хотелось побольше узнать об Америке, о прошлом Эстер и всей её семьи, но задавать прямые вопросы было трудно: боялась показаться бестактной. Однако мало-помалу из рассказов Айрин Наташе открылась история отношений матери и дочери. И она поняла, почему здоровая шестидесятилетняя дочь, имея свой дом, не желает взять мать к себе. А однажды Айрин без обиняков заявила:
- Я не могу тратить все свои годы, угождая матери, отказаться от своих друзей, спорта, работы в саду. Я буду свирепеть от одних её  вопросов: куда пошла, с кем, когда вернёшься. И ей же хуже будет от моей злости. Она отравила всю мою молодость своим деспотизмом, отвадила всех моих бойфрендов, оставила меня без семьи. Всех гнала, всех критиковала, все мои знакомые были для неё плохи.
Наташа смотрела на неё и думала, что эта энергичная, уверенная в себе женщина баскетбольного роста вряд ли имела большой выбор, а уж если бы очень хотела, поступила бы наперекор матери. Все мы горазды винить родителей в своих неудачах.
- И вечно она пугала меня, что каждый парень – потенциальный пьяница  и лодырь, - продолжала Айрин, - а пока что держала при себе и использовала, как могла: то как шофёра, потому что никогда не водила машину, то как помощницу в бизнесе, потому что не могла вести бухгалтерию. Так  и вожусь с ней всю жизнь, как привязанная. А всё равно я плохая, а Бетти хорошая. Мать её  всегда любила и баловала. Вечно её наряжала, как куклу. И замуж выдала, и приданое приличное дала. А я уж и колледж окончила, печатником стала, а всё продолжала  на неё ишачить. Еле-еле на свободу вырвалась, когда её и девать-то некуда. И не могу я сидеть с ней больше одного дня, хоть и не работаю. Вдруг я снова найду работу? Ведь у меня опыт большой, пройдёт рецессия, может, и возьмут обратно в старое издательство. Такие специалисты, как я, на дороге не валяются. А пока я и как тренер по лыжам себе на хлеб заработаю. Да и весело: всё время с молодёжью.
И так при этом задорно посверкивали её голубые глаза, что Наташа ей даже позавидовала и прекрасно представила её, прямую и высокую, где-нибудь на снежной вершине, объясняющей очередной маршрут группе ребят и указывающей лыжной палкой на главные ориентиры, или со свистком в руке, подающей сигнал к старту.
Кажется, второй страстью Айрин была нетрадиционная медицина, особенно лечение травами. Она немало прочла книг в этой области, что-то выращивала в своём саду; ее уверенность  в своих знаниях была непоколебима. Наташа хотела заставить Айрин задуматься над здоровьем матери. И она имела неосторожность сказать, что Эстер следовало бы подержать ее на диете, давать поменьше кетчупа и соли, не давать перца. Айрин просто разозлилась: «Моя мать вполне здорова, и не переносите на неё свои болезни». Поняв, что её советы для Айрин как пощёчины, Наташа замолчала, и обе они продолжали страдать.
Ханука-гелт
Временами Эстер становилась особенно нервной, раздражалась без видимого повода и требовала, чтобы Наташа звонила в Питтсбург её младшей дочери. И раза два-три Наташа дозванивалась Бетти по вечерам, когда не было Айрин. Но ни разу любимая дочь не позвонила при Наташе сама. Их разговоры можно было бы записывать: как ты, как муж, как дети?
Это были слова матери. Ответов Наташа обычно не слышала, но могла бы дописать их, не задумываясь. Они были коротки и, вероятно, односложны, потому что не вызывали других вопросов. А в конце неслось из Чикаго:
- I love you, dear. - Вероятный отклик из Питтсбурга:
- I love you too, mom. - Весь разговор занимал 3-4 минуты. И ни разу дочь не захотела хотя бы из приличия задать пару вопросов о матери человеку, который ухаживал за  ней. Может, Наташин ломаный английский был тому причиной? Как знать? Но однажды Эстер послала чек в подарок внукам. Время шло, а дочка не звонила. Наконец, Эстер попросила соединить её с Питтсбургом.  После обычных приветствий Наташа услышала, что старушка спросила дочь, получили ли дети ханука-гелт. Дочь что-то ответила чуть длиннее, чем обычно. И Наташа увидела,  как по щекам старой матери потекли слёзы. А потом она услышала её ответ: «I love you too».
Да, конечно, мать любила свою младшую дочь. Может быть, в прошлом и баловала её, и жертвовала для неё многим. Но чувствовала ли Бетти это всю жизнь? Умела ли зажатая в тиски жизни Эстер дать ей ласку?
Наташа очень хорошо помнила  другую мать, свою бывшую сослуживицу - латышку Эмилию, которую буквально сразило признание любимой дочери, показалось диким и нелепым. Её дочь в 24 года привязалась  к человеку вдвое старше себя. Мать впала в панику и попыталась разорвать её связь. Тогда дочь объяснила ей через силу, что этот человек дал ей то, чего она не получала от матери – ласку. Сама  Эмилия тоже росла без ласки, её мать умерла, когда ребёнку был год. Мачеха оказалась типичной латышкой. А всем известно, что такое латышский характер, самое главное в нём – каменная сдержанность в проявлении чувств. Из Эмилии получилась очень самоотверженная мать. Однако, кажется, и в замужестве она не познала счастья. Её муж был молчаливым суховатым человеком, от которого и слова-то не добьешься. А сколько их слышали от него жена и дети, особенно ласковых?  Но еврейка Эстер? Ведь у нас-то чаще  бывает наоборот. Как же изломала её жизнь! А может, здесь вообще люди черствее? Только и повторяют всуе: я тебя люблю. Кажется, у американцев это стало просто расхожей фразой. Так думала Наташа, жалея Эстер, но стесняясь это показать...
Наташа проработала у Айрин до весны, пока однажды, поднимая Эстер из ванны, она не почувствовала себя плохо. Пришлось лечь на операцию. Всё обошлось. А через две недели ей позвонила Айрин: «Наташа, выручайте. Мне надо уехать на пару дней, побудьте, пожалуйста, с мамой. Она теперь в порядке. Я показала её врачу. Вы были правы. У неё оказалась инфекция. Ей выписали антибиотик, и всё наладилось. Она спит спокойно. И поднимать вы её  не должны». Наташа поблагодарила Айрин за приглашение и отказалась.
... Позже Наташа обнаружила, что Айрин была далеко не единственной дочерью, не желавшей жить с матерью. Она подумала, что, наверное, не надо рожать, не подготовив для детей пространство любви.

в начало статьи