№11(331)

№12(332)

Июнь 2012

Т Р И    В С Т Р Е Ч И  

автор: Альфред КРИЧЕВСКИЙ

Семьдесят один год тому назад началась Великая Отечественная война
                                             
В военные годы я был ещё подростком, но в моей памяти запечатлелась трагическая и героическая судьба поколения, к которому принадлежали моя сестра Мария Кричевская и её муж Семён Минник.
Им посчастливилось - в отличие от многих своих сверстников они уцелели в пламени войны, но и им довелось полной мерой испить её горькую чашу.
Дружба между Марией и Семёном началась ещё в школьные годы, а затем переросла в более серъёзное чувство во время учёбы в Днепропетровском мединституте.

 


Июньские дни сорок первого года развеяли, как дым, мечты о счастливом будущем; война разбросала молодых врачей - его призвали в действующую армию, а она уехала по назначению в райцентр за сто тридцать километров от Днепропетровска. Стал военным врачом и наш отец.
Между тем фронт приближался и мы с отцовским госпиталем, который вместе с ранеными вывозил в тыл и семьи сотрудников, оказались в Донбассе, а позднее двинулись дальше на восток.
Стояла уже глубокая осень, когда наш эшелон, теряя людей под бомбёжками, выбрался наконец из прифронтовой зоны и достиг узловой станции Арысь. Здесь и произошла встреча, которая в круговерти людских потоков военной поры может считаться настояшим чудом.
Итак, во время нашей стоянки на соседний путь прибыл встречный состав. И представьте себе чувства, которые мы пережили, когда в дверном проёме теплушки, остановившейся прямо напротив нас, показалась девушка в военной форме - моя сестра Мария! А ведь мы ничего не знали о её судьбе с того августовского дня, когда покинули родной город...
Вот её короткий рассказ. Когда фронт приблизился к Апостолово, молодые врачи - сестра с  подругой обратились к начальству. После долгих уговоров девушкам выделили лошадь с телегой и разрешили ехать, как говорится, на собственный риск и страх. После нелёгких странствий по дорогам, забитым войсками и беженцами, они сумели дотащиться до Запорожья. Выстояв под бомбёжками длинную очередь у въезда на плотину Днепровской ГЭС, девушки переправились на левый берег. Через несколько часов плотина была взорвана сапёрами...
Паровозный гудок напомнил о скором отправлении и сестра, торопясь, досказывала свою одиссею. Добравшись до Ростова-на-Дону, она как военнообязанная обратилась в военкомат, получила назначение во вновь формирующийся в тылу полевой госпиталь и в данный момент направляется с ним в прифронтовую полосу.
Медленно проплыла мимо теплушка, в дверях которой стояла сестра, посылая нам прощальный привет. Разве могли мы предполагать, что увидим её вновь лишь после окончания войны.
А теперь о следующей встрече, но уже заочной и с трагическим оттенком.


Лето 1942 года. Прифронтовой госпиталь. Принимая партию раненых прибывших откуда-то из- под Харькова, военврач Мария Кричевская увидела в сопроводительной бумаге одного из красноармейцев знакомый почерк и подпись "С.Минник". Понятное волнение охватило сестру: с того июньского дня, когда война разлучила её с любимым человеком, прошёл год - и не единой весточки! В ответ на расспросы раненый боец поведал, что помнит полкового врача с такой фамилией, что сам он чудом был вывезен в тыл, а весь полк попал в окружение и уничтожен.
Таков был единственный и, как тогда казалось, последний привет, полученный сестрой от Семёна. Да и какая могла быть надежда на его спасение, если даже скупое на правду Совинформбюро вынуждено было сообщить о провале наступления  Красной Армии на  Харьковском направлении.  Двести восемьдесят тысяч погибших и пленённых в этой неудачной операции - таковы данные, ставшие известными только много лет спустя. А для еврея Минника плен был равносилен смерти...
Прошло ещё два военных года. Мария, на погонах которой к тому времени красовались четыре звёздочки, находилась вместе с наступающей армией далеко на западе. Страдания и несчастья, пережитые на дорогах войны, притупили горечь потери любимого человека.
Отцовский госпиталь тоже переместился из Средней Азии в освобождённый от врага  Мариуполь. Следы  войны и недавней оккупации ощущались в разрушенном городе на каждом шагу. Выйдя вечером на морской берег, можно было явственно слышать отдалённый гул канонады со стороны Крымского полуострова - там ещё шли бои...
Настало время оправдать название этого очерка. Итак, о третьей встрече.


В один прекрасный (воистину прекрасный!) день отец, неожиданно вернувшийся из госпиталя раньше обычного, объявил, что встретил человека, который будто бы видел нашего Семёна! Не трудно представить нашу с мамой реакцию. Мы уже свыклись с мыслью, что мальчик, ухаживающий за сестрой со школьных лет, погиб. И вдруг такая невероятная новость!
Однако отцовское сообщение было только прелюдией к настоящему чуду. Открылась дверь и на пороге появился собственной персоной сам Семён, живой, невредимый и возмужавший. Все возникшие при этом эмоции предоставляю воображению читателя!
Оказывается, находясь в ста километрах от Мариуполя в городе Сталино (ныне Донецк), он  случайно узнал о нашем местопребывании - путеводителем стал номер госпиталя, запомнившийся Семёну ещё до ухода на фронт.
Известно, что люди, пережившие плен, гетто или сталинские лагеря, не очень охотно рассказывают о пережитом. Это можно объяснить инстинктивным стремлением не травмировать собственную психику страшными  воспоминаниями. То же самое было и с Семёном, который довольно скупо поведал нам о том, как ему удалось спастись от верной гибели. А то, что расскажу сейчас я - более или менее полная  картина выпавших  на его долю испытаний, собранная по крупицам из его редких откровений.
Среди четверти миллиона советских солдат и командиров, оказавшихся во вражеском окружении под Харьковом в мае 1942 года, был и полковой врач Семён Львович Минник, безуспешно пытавшийся вместе с группой однополчан выйти к своим. Выбившись из сил после одного из многочасовых переходов, окруженцы буквально упали на землю и уснули.
Пробуждение было ужасным - над головой Семёна стояли фашисты! Захваченных врасплох людей разоружили, построили в колонну и под конвоем автоматчиков погнали в сторону, противоположную фронту. По мере движения колонна разрасталась - по пути в неё загоняли всё новых и новых военнопленных. Во время многодневного марша людей практически не кормили, ослабевших и отставших пристреливали. На коротких остановках строили в ряды, появлялся немецкий офицер и на ломаном русском выкрикивал:
- Комиссарам и жидам выйти вперёд! За неповиновение расстрел!
Кто-то выходил сам, но ещё чаще обречённых на смерть людей выталкивали из строя свои же (язык не поворачивается сказать "товарищи") - гнусное предательство было тогда явлением распостранённым. Вышедших из строя здесь же, на глазах у остальных убивали.  Семён не имел характерных еврей-ских черт, знаки различия он сорвал еще до пленения, документы уничтожил; осталась лишь одна неразборчиво написанная справка, в которой его фамилия могла читаться как Минин. Чтобы избежать главной опасности - быть узнанным кем-то из сослуживцев, он старался на всех построениях оказаться в задних рядах среди незнакомых людей.


При входе в пересыльный лагерь эсэсовец, пытливо всматривавшийся в лица входящих, спросил: - ду бист юде? Поняв вопрос (до седьмого класса он учил идиш в еврейской школе), Семён обманул бдительность фашиста, выразив на лице полнейшее безразличие. Подобная игра со смертью повторя- лась ещё не раз. Но самое страшное испытание ожидало его в Запорожском лагере военнопленных: медицинский осмотр. Ведь на теле у него была неизгладимая печать принадлежности к еврейству, а в данном случае она была равносильна печати, поставленной на смертном приговоре.
Он так и не был уверен, поверил ли немецкий врач его версии о перенесенной операции по поводу фемоза или просто оказался порядочным человеком. (Фемоз - заболевание, которое устраняется посредством обрезания крайней плоти).
В лагере Семён сдружился с военнопленными, которые помогли ему обзавестись новой биографией: один раздобыл документы умершего узника, другой, в прошлом гравёр, эти документы искусно подправил. Догадывались ли эти люди, что они спасают жизнь еврею?..
В связи с угрозой эпидемии лагерное начальство начало набирать в помощь немецкому медперсоналу врачей из числа военнопленных. Забота, разумеется, проявлялась не об узниках, а о немецких охранниках. В число избранных попал и Семён. Стало чуть полегче с едой и, что гораздо важнее, наладились контакты с врачами местной больницы, официально снабжавшими лагерь кое-какими медикаментами. Это были женщины, и трудно сказать, только ли  одним сочувствием прониклись они к молодым парням. Как бы там ни было, но они помогли Семёну и нескольким его товарищам по несчастью совершить побег из лагеря. На ноги были подняты эсзсовцы и местные полицаи, но беглецов спрятали надёжно. Через какое-то время Семёна пристроили на работу в рыбацкую бригаду. Видимо, его слишком грамотная речь и манера поведения вызывали подозрение у простых работяг и однажды один из них спросил напрямую: - признавайся, Ванька, ты наверное жид? Кто знает, какая участь ждала бы Ваньку (так он именовался в фальшивых документах) в случае разоблачения - в тех условиях никому нельзя было доверять. Но и на этот раз его спасло самообладание: якобы оскорблённый до глубины души, он ударил парня и тот под общий хохот свалился в воду. Опасный инцидент был на этот раз исчерпан, но оставаться на прежнем месте было опасно.
Начались новые, полные ежедневного смертельного риска скитания, но в конце концов Семён оказался в партизансом отряде, где и воевал до прихода Красной Армии. Однако испытания на этом не закончились. Пребывание во вражеском плену рассматривалось советской властью как предательство, и чудом выжившие в немецких лагерях люди снова направлялись в лагеря, на этот раз советские. Для разоблачения и наказания настоящих и мнимых предателей было создано специальное ведомство со зловещей аббревиатурой СМЕРШ - смерть шпионам. В одно из его подразделений в городе Сталино и попал Семён. Несмотря на еврейское происхождение, которое казалось бы избавляло его от подозрений в сотрудничестве с фашистами, он был подвергнут дотошной проверке. К счастью, в Запорожье нашлись свидетели, подтвердившие его показания. Семёна из-под стражи освободили и, использовав недолго как грамотного человека для выполнения различных поручений, направили в действующую армию.
Вот в этот краткий период до отъезда на фронт он успел навестить нас в Мариуполе и побывать в командировке в недавно освобождённом Каунасе, где находилась Мария. Здесь после двух с половиной лет разлуки и полного неведения друг о друге они стали мужем и женой!
В момент судьбоносной встречи сестра проходила военную службу на станции переливания крови Третьего Белорусского фронта. После войны я видел у неё красочный плакат, призывающий жителей Каунаса сдавать кровь для раненных бойцов. В центре плаката - фотография сестры в форме капитана медицинской службы. На груди - медаль "За отвагу", полученная за мужество, проявленное при спасении раненых в жестоких боях под Смоленском.
Что же касается Семёна, то после расставания со смершевской "конторой" ему довелось в рядах армии пройти путь до Берлина и участвовать в освобождении Праги. При этом, как человеку, побывавшему в плену, прежнее воинское звание ему не вернули и он закончил войну "офицером без звания", то-есть погоны носил офицерские, но без звёздочёк.   
Вот собственно и всё о двух молодых людях, которых война сначала разлучила, а потом соединила на всю оставшуюся жизнь...  
После демобилизации сестру с мужем, как  обладателей дипломов с отличием, пригласили на преподавательскую работу в родной институт. Однако ненадолго - в годы борьбы с "безродными космополитами" оба были уволены. Мария Владимировна стала детским врачом. Семён Львович защитил кандидатскую диссертацию и работал главным паталогоанатомом Днепропетровской области.
К сожалению, фронтовые лишения не прошли бесследно - оба преждевременно ушли из жизни, оставив о себе добрую память у всех, чьи жизни и здоровье они спасали на войне и в мирное время.
Моя сестра была разносторонним человеком, прекрасно рисовала, играла на фортепиано, писала стихи, темы для которых навеяны войной.
   

   МАРИЯ КРИЧЕВСКАЯ
   СТИХИ ВОЕННЫХ ЛЕТ
Окопная жирная, чёрная грязь
По пуду на каждый
сапог налипала,
В неё бы зерно, чтобы
завязь взялась,
А мы в неё сами по грудь
зарывались.
Земля, как любимая
женщина, мать,
В объятьях своих нас от
пуль защищала,
А тем, кому выпало
смерть принимать,                   
Навеки могилою братскою
стала...
Траншеи и рвы лебедой заросли,
И будни окопные в прошлом остались.
Есть привкус соленый у этой земли
От крови и пота, что с нею смешались.
-----------------
Кусок стекла в картонной рамке
Храню в шкафу я под замком,
И речь идёт не о подарке,
А лишь о зеркальце простом.
На нём есть дата - сорок первый-
И штамп с обратной стороны;
Оно мне было другом первым
Вдали от дома в дни войны.
Как много вместе мы страдали,
Какие видели бои,
Когда в те годы отмеряли
Дороги трудные свои...
В него смотрелась я украдкой
(Судьбе не скажешь:"Подожди!")
И вместе с книжкою солдатской
Его носила на груди.
----------------
Здесь леса с давних
пор подружились с солдатом.
Утомившись, хочу в их прохладу нырнуть;
Лес шумит надо мной,
как прошедшие даты.
Как листву прошлогоднюю их не вернуть.
И в тиши, позабыв все людские тревоги,
Обретаешь порой
первозданность свою,
Будто ты не ходил по военной дороге,
Будто  ты не бывал в том
смертельном бою.
Я по лесу иду, пробиваясь
сквозь чащу,
Я порою боюсь оглянуться назад -
Как подарок судьбы, как огромное
счастье,
Принимаю всё то, что мне годы сулят!

в начало статьи