№11(427)

Июнь 2016

    ГЛАВЫ ИЗ ДОКУМЕНТАЛЬНОЙ ПОВЕСТИ

« Я ВСПОМИНАЮ...»

Автор: Альфред Кричевский

      продолжение ( начало -Март 2016 - Газеты №06(422), №07(423), №08(424), №09(425), №10(426))     

           

МЫ – ДЕТИ ВОЙНЫ

В Мариуполе, как и всюду, где побывали фашисты, дремавшая при советской власти нелюбовь к евреям выползла на свет божий. Рассказывали, что директор металлургического гиганта "Азовсталь" Коган вынужден был носить с собой пистолет после того, как подвергся нападению собственных рабочих. Впрочем, к чему рассказывать о ком-то, когда мне самому пришлось испытать на собственной шкуре антисемитские выходки.
Учился я в железнодорожной школе, то-есть школа была обычная и отличалась только ведомственной принадлежностью и контингентом учащихся; большую часть его составляла поселковая молодёжь, не отличающаяся изысканными манерами. И надо ли удивляться школьникам, заражённым во время оккупации бациллой антисемитизма,если даже учительница истории, вычислив мою национальную принадлежность (я был единственным евреем в классе), передразнивала меня, нарочито картавя. Нетрудно представить моё состояние, когда она проделывала эту гнусность под смех класса. И это при том, что моей чистой и грамотной русской речи могли бы позавидовать не только одноклассники, но и сама моя обидчица. Но это были только цветочки, потому что после занятий за школьными воротами меня обычно поджидала кучка поселковых парней, оравших: - эй, выходи, не прячься за русских!
Никто и не думал за меня заступаться и я подвергался оскорблениям и побоям.
Вся эта ежедневная школьная пытка, отбивавшая у меня всякую охоту к учёбе, закончилась с переходом в другую, уже городскую школу. Чтобы попасть туда, нужно было подняться по узкой крутой лестнице, ведущей в город, пройти через запущенный парк и отшагать немало кварталов. Но ни обледеневшие зимой ступеньки, ни долгий путь меня не смущали - обстановка в новой школе была совсем иной. Появились у меня здесь и друзья – озорной Хаджинов, грек по национальности, и здоровенный добродушный еврейский парень по фамилии Перлов.
Через несколько лет я случайно встретился с ним в Одессе. На нём была форма курсанта артиллерийского училища и он признался, что цель его сделать военную карьеру. Тогда ещё еврейских ребят в военные училища принимали
Учёба моя из-за издевательств в железнодорожной школе шла из рук вон плохо, в связи с чем возникла угроза не быть переведенным в следующий, восьмой класс. Какое-то время со мной занимался репетитор - паренёк из старинного русского городка Елец. Как его угораздило очутиться так далеко от родных мест, непонятно. Парень бедствовал и охотно взялся подтянуть меня по некоторым школьным дисциплинам. Но вот беда, мой вечно голодный наставник, которого мама ещё и подкармливала, был не очень-то искушён в науках и мы большей частью проводили с ним время в приятных беседах. Репетиторство быстро закончилось и мы расстались.
Мариупольская наша жизнь постепенно наладилась. Военные действия к этому времени уже переместились за пределы советской территории, американцы и англичане открыли в Европе второй фронт и надежда на скорейшее окончание войны помогала легче переносить все трудности и лишения.
Мой растущий юный организм требовал высококалорийного питания, а его не хватало. Помню, с каким вожделением я ждал, когда будет открыта редко попадавшая в наше меню банка американской ветчины. Образ этой консервной жестянки с яркой цветной картинкой и восхититительно ароматным содержимым навсегда запечатлелся в моей подкорке. И когда я вижу на магазинной полке такую же банку, почти не изменившую свой внешний вид, мною овладевают ностальгические чувства.
Особенно остро ощущался недостаток углеводов. Под столом в нашей комнатке стояла жестяная емкость с неприкосновенным запасом сахара. Этот желтый крупнозернистый песок, изготовленный из сахарного тростника, тоже был одним из тех безвозмедных даров Америки, которые наряду танками и самолётами помогали выиграть битву с фашизмом. После такой пафосной фразы как-то стыдно признаться, что в отсутствие родителей я, вооружившись чайной ложкой, залезал под стол и потихоньку опустошал заветную банку. После каждой ложки я говорил себе: "всё, последняя!" Выполнял ли я собственные приказы, можно только догадываться!
Вечерами подростки - дети сотрудников госпиталя собирались в укромных местах, подальше от взрослых, болтали на всяческие темы и даже невинно флиртовали. Характерное для нашего возраста желание нравиться проявлялось не только в красноречии, но и в одежде, хотя можно себе представить, о каком модничанье в то время можно было говорить. Помню, что я надевал старый свитер под горло и заправлял брюки в отцовские сапоги, оставляя небольшой напуск на голенища. Мне казалось, что такой наряд придаёт моей фигуре весьма мужественный вид и позволяет преодолевать естественную неловкость в общении с девочками.


9. ЧУДЕСА БЫВАЮТ. НА ВОЛОСОК ОТ ГИБЕЛИ. МЕСТО ВСТРЕЧИ-КАУНАС
А теперь, как я и обещал, о событии, имевшем важнейшие последствия для нашей семьи. В один прекрасный (воистину прекрасный!) день отец явился с работы раньше обычного и сказал маме: - знаешь, Аня, я встретил человека, который будто бы видел нашего Семёна!
Представьте себе мамину реакцию. Мы уже давно смирились с мыслью, что мальчик, ухаживающий за Марией со школьных лет и официально считавшийся её женихом, погиб в боях под Харьковом два года назад. И вдруг такая фантастическая новость. Но отцовское сообщение было только прелюдией к настоящему чуду. Открылась дверь и на пороге появился сам Семён, живой, невредимый и возмужавший. Возникшую при этом сцену предоставляю воображению читателя!..
Оказывается, Семён, будучи в ста километрах от нас в городе Сталино (ныне Донецк), узнал о нашем местопребывании - помогла фамилия начальника нашего госпиталя, запомнившаяся ему ещё до ухода на фронт. Известно, что люди, пережившие плен, гетто или сталинские концлагери, не очень охотно рассказывают о пережитом. Это можно объяснить инстинктивным стремлением не травмировать собственную психику страшными воспоминаниями. То же самое было и с Семёном, который довольно скупо поведал нам о том, как ему удалось спастись от верной гибели. А то, что расскажу сейчас я - более или менее полная картина выпавших на его долю испытаний, собранная по крупицам из его редких откровений за многие годы.
В результате провала Харьковской наступательной операции в мае 1942 года почти четверть милиона советских солдат и командиров оказалась во вражеском окружении. Был среди них и полковой врач Семён Львович Минник, безуспешно пытавшийся вместе с группой однополчан выйти к своим. Выбившись из сил после одного из таких многочасовых переходов, окруженцы буквально упали на землю и уснули.
Пробуждение было ужасным - над головой Мули стояли фашисты! Захваченных врасплох людей разоружили, построили в колонну и под конвоем автоматчиков погнали в сторону, противоположную фронту. По мере движения колонна разрасталась - в неё загоняли всё новых и новых военнопленных. Во время многодневного марша людей практически не кормили, ослабевших и отставших пристреливали. На коротких остановках строили в ряды, появлялся немецкий офицер и на ломаном русском выкрикивал: - комиссарам и жидам выйти вперёд! За неповиновение расстрел! Кто-то выходил сам, но чаще обречённых на смерть людей выталкивали из строя свои же (язык не поворачивается сказать "товарищи") - предательство было тогда явлением распостранённым. Вышедших из строя, здесь же, на глазах у остальных убивали. Эти мрачные подробности можно бы и опустить, они давно и многократно описаны в литературе, но в данном случае я выслушивал их из уст живого свидетеля.
Внешне смуглый и черноволосый Семён не имел характерных еврейских черт и запросто мог сойти за украинца.
Знаки различия он сорвал еще до пленения, документы уничтожил; осталась лишь одна неразборчиво написанная справка, в которой его фамилия могла читаться как С.Л. Минин. Чтобы избежать главной опасности - быть узнанным кем-то из сослуживцев, он старался затесаться в задних рядах среди незнакомых людей.
При входе в пересыльный лагерь эсэсовец, пытливо всматривавшийся в лица входящих, спросил: - ду бист юде?
Поняв вопрос (до седьмого класса он учил идиш в еврейской школе), Семён обманул бдительность фашиста, выразив на лице полнейшее безразличие. Подобная игра со смертью повторялась ещё не раз. Но самое страшное испытание ожидало его в Запорожском лагере военнопленных: медицинский осмотр. Ведь на теле у него была неизгладимая печать принадлежности к еврейству, а в данном случае она была равносильна печати, поставленной на смертном приговоре. Он так и не был уверен, поверил ли немецкий врач его версии о перенесенной в детстве операции по поводу фемоза, или просто оказался приличным человеком. Это был тот драматический случай, когда познания в медицине спасли жизнь не пациенту, а попавшему в беду врачу. (Фемоз - заболевание, которое устраняется посредством обрезания крайней плоти).
Мой будущий шурин был одним из считанных военнопленных-евреев, кому посчастливилось выжить. Было здесь и самообладание, проявленное в критических ситуациях, и счастливое стечение обстоятельств. Только везением и находчивостью можно объяснть тот факт, что он добрался живым до лагеря - евреев уничтожали ещё в пути. В лагере он сдружился с военнопленными, которые помогли ему обзавестись новой биографией: один раздобыл документы умершего узника, другой, в прошлом гравёр, эти документы искусно подправил...
В связи с угрозой эпидемии лагерное начальство начало набирать в помощь немецкому медперсоналу врачей из числа военнопленных. Забота, разумеется, проявлялась не об узниках, а о немецких охранниках. В число избранных попал и Семён. Стало чуть полегче с едой и, что гораздо важнее, наладились контакты с врачами местной больницы, официально снабжавшими лагерь кое-какими медикаментами. Это были женщины и трудно сказать, только ли одним сочувствием прониклись они к молодым парням.

Продолжение следует

в начало статьи