№14(358)

Июль 2013

ПОЭТИЧЕСКАЯ  СТРАНИЦА
ЕВГЕНИЙ  ЕВТУШЕНКО:
«Граждане, послушайте меня! Я – разный!»
18 июля 2013 легендарному поэту исполняется 80 лет (по паспорту)

Составители: Марк и Анна Левины, Чикаго

 

У мира все слезы повытекли,
да только течет еще кровь,
но, к счастью, повыше политики
есть все-таки совесть, любовь.
И если мы ожесточаемся,
не видя, кто враг, а кто друг,
то мучит меня от отчаянности
за совесть с любовью испуг.
Любовь или совесть стреляются,
расстреливают их без слез,
а все же они распрямляются
травинками из-под колес.
Любовь — это высшая собственность.
Всех денег и власти сильней
бесценность несдавшейся совести
с незримой всевластностью в ней.
1 мая 2011

            МАШЕНЬКЕ

Не словами — глазами меня пристыдила,
догадавшись, что я примирился со
смертью почти,
и глазами ты к жизни меня присудила,
будто выдернув из крематорийной,
нежно запевшей печи.
Смерть, когда ей сдаемся, —
предательство нами любимых
и предательство нами детей,
в ком от предков неведомых нить.
Позволительно думать о смерти,
как лишь об одной из слабинок,
той, которую сможем
когда-нибудь и отменить.
Ощущаю губами,
как жилка на горле твоем
чуть пульсирует властно под кожею,
и не хочется верить,
что в жизни всему есть конец,
есть итог.
Нет в истории точки.
Есть лишь запятая, похожая
на такой одинокий
на девичьей шее твоей завиток.
25 апреля 2011

 

Семья Евтушенко. Слева направо: сын Женя, Евг.Евтушенко, жена Маша, сын Дима

   Марион Бойарс
Я узнал, что, когда ее отца-еврея арестовали в Дании гестаповцы, она приехала туда из колледжа в Женеве, чтобы его спасти, и пошла прямо в немецкий штаб. Ее могли бы арестовать и отправить вместе с ним в газовые камеры.
Потрясенный смелостью совсем еще юной еврейки, немецкий офицер отпустил и ее, и отца.
Эта история легла в основу моей пьесы
«Если бы все евреи были датчанами».

Кто лучший мой издатель?
Англичанка
Марион Бойарс.
В ней вкус и совесть, видно, не случайно
не жили порознь.
Она была в профессии
пристойной
непризнанной,
но гордой королевой
империи портфельной, но
достойной,
и с шелестинкой рукописей левой.
Поставила она,
фонтаном брызнувший
азарт
на карту.
Не бизнейший был муж,
но самый жизнейший
Кинг Вкуса —
Артур.
Она — как любопытный вороненок
в очках рабочих,
а в рукописях —
и похороненных
был клюв разборчив.
Как будто у охотника в болоте,
у ней и ушки были на макушке,
и на прицел был ею взят в полете
Кен Кизи
над гнездом кукушки.
А денежные были катастрофы,
она читала с обожаньем строфы,
какие не хотел читать никто,
которые ей нравились зато...
Издатель,
если он читает книги,
да и стихи, —
в глазах коллег он болен!
А для нее прекрасны были миги
с Кортасаром,
Кэндзабуро
и Беллем.
Она могла быть в гневе ураганом,
но грациозном.
Со мной,
в сибирском детстве уркаганом,
была и другом,
нежным и серьезным.
Не потеряла детскую резвинку.
За что бы ни бралась,
была рукаста,
и танцевала в Грузии лезгинку
она —
чуть-чуть не жертва Холокоста.
Мы столько выступали с нею вместе.
В ней была смелость книгополководца,
Мне кажется, что Марион —
на месте.
Ждет рукописей.
Что ж, писать придется.
15 октятря 2011

Стихи, написанные в
госпитале города Талса

Госпитальное-самовоспитальное

Пушкиным выдышанные

Нас Пушкин выдышал
одноупряжно.
Кто кого выше был –
не так уж важно.

Порою цапались
друг с другом больно –
как в грязь ни ляпались,
скакали вольно.

У русской нации
средь пуль, наветов
нет нумерации
ее поэтов.

Зачем отыскивать
поэта лучшего
из Баратынского
или Тютчева?
Но кто от ревности
завел для форсу
поэторейтинги,
как по Форбсу?

Не слишком дергают ли
за уздечки
и сами дерганые
человечки?

Откуда злобность
и в шпорах шузы?
Фру-Фру –
вот образ
загнанной музы.
2013

Ледокол по имени «Россия»*

Человеческое объединенье
далеко ли еще, далеко ли?
Но пусть каждый и в обледененье
себя чувствует на ледоколе.

Деньги – это подделка счастья,
а жестокость – подделка силы.
Ото льда отдирайте снасти,
избежав ледяной могилы.

Милосердие – это не слабость.
Сила – в чувстве всемирной боли.
Даже лед превращается в слякоть,
в том числе на самом ледоколе.

У матросов так много вопросов.
Не жалеют они капитанов.
А откажутся сами ли просто
и от почестей и капиталов?

Пропадать во льду – хуже, чем в луже.
Мы устали от слова «доколе?».
Но сначала отдышим души
всем в России – в родном ледоколе.

Потеплеть бы среди торосов
друг ко другу, как в собственном доме.
Изо льда нет хороших матросов
на не сдавшемся ледоколе.
26 мая 2013

Бог придумал кару умно
для моих бегливых ног.
Нянечка из Камеруна
меня ставит в ходунок.

Мексиканки и зулуски
говорят почти по-русски,
и вздыхает весь медцентр:
«Ах, какой у вас акцент!»

И медбрат из Эритрии –
Тетрас – сын всех рас и вер:
«Слушайтесь своей Марии!
Ноги – к Богу – только вверх!»

И моя соседка Дeбора
рядом с койкою моей
вырастает, словно дерево,
лишь подумаю о ней.

Одно яблоко в огрызки
превращая с двух сторон,
«Ледокол» мой на английский
переводим. Он спасен.

Редактирует нас Нэнси
к пересменке до утра –
тридцать семь лет медсестра, –
в чьей крови ирландцы, немцы,
мушкетеры Людовика
(тот, который был Каторз).
Замечает ядовито:
«При дворе, где родовито,
тоже было ледовито –
Д’Артаньян ведь не замерз».
13 июня 2013

 

Когда опускаются руки*

Когда опускаются руки,
надеждам былым вопреки,
мы сами вползаем в старухи,
плетемся, кряхтя, в старики.

Когда опускаются руки,
то выронить можно жену,
все лучшие книги, науки,
себя самого – и страну.
28 мая 2013

По тебе, моя планета,
безбилетно я хожу
то хромая, то балетно.
Спотыкаясь, не тужу.
И хроманье – тоже танец.
Мне как в небе дышится.
Я и в этом ведь повстанец
против неподвижности.
28 мая 2013
Ничто само собой не скажется*
Трава сама собой не скашивается,
не подслащается полынь.
Ничто само собой не скажется,
а ты к любой беде подсаживайся
и людям песенку подкинь.
Когда Россия образумится,
то улыбнутся образа,
и совесть –
умница-разумница –
протрет нам начисто глаза.
8 июня 2013
Лишь бы для кого-то стать Россией

Можно быть красивей, некрасивей,
можно быть попроще, но умней.
Лишь бы для кого-то стать Россией,
оставаясь незаметным в ней.

Трусы часто прячутся мудрено
в сложные кроссворды пустоты.
Ты одна из всех Россий, Матрена:
руки, все в земле родной, чисты.

Но ты вовсе не одна, однако.
В совести, народной, наравне
вижу Мандельштама, Пастернака
в так непредсказуемой стране.

Слез сухих ахматовских не вытрешь,
и не снять Марину из петли.
– Как же мы без вас,
Андрей свет-Дмитрич?
– Классиков читай и не подли.

И сердцами столькими владея,
злобой никакой не начинясь,
есть национальная идея –
с Пушкина и няни началась.
10 июня 2013
Талса, госпиталь
Примечание:
Три стихотворения из этого цикла, отмеченные звёздочками, были прочитаны Е.Евтушенко  1 июня 2013г из госпиталя в Талсе по телефону авторам этой поэтической страницы, а также нашему другу Майклу Файтельзону, который записал разговор с поэтом на диктофон.

Поэтическая композиция из стихотворений, посвящённых футболу.

Футбол стал первым признаком победы,
и с детства были мы футболоведы,
готовые стоять у касс всю ночь.
Кумиры наши после игр по свойски
мячи носили за собой в «авоське»
и нашим счастьем было им помочь.

Я русским полем и войной воспитан.
Жнивьём не зря я ноги исколол,
но, как во мне война неизгладима,
трава полей футбольных мне родима
и пара слов с тех пор неразделима
в моей душе: «победа» и «футбол».

Люблю футбольную дворовость!
О, сколько в этом есть красы,
когда  стрельцовость и бобровость
мне снятся в форвардах Руси.

А за бобровской той породой
по кромке шёл и мой глагол,
с в несвободе был свободой
дворовых гениев футбол.

Я учился прорыву
разбойного русского слова
не у профессоров,
а у взмокшего Севы Боброва.
Я играю всю жизнь, как умею,
в самый честный футбол
с ненаглядной планетой моею!

Мне позывные футбола спойте,
и я вам сходу их подпою.
Я стал поэтом в «Советском спорте»
и в нём я выбрал судьбу мою.

На главной родине есть много родин:
Одну на станции Зима обрёл.
Футбол великий – он благороден.
Одна из родин моих- футбол.

Серебряная свадьба

«Я тебе постареть не позволю.
Заколдую тебя навсегда.
Соберу свою силу и волю,
чтобы вечно была молода.
Оба – выкормыши Атлантиды,
в ней нашедшие счастье свое,
мы ей злобой не отплатили,
а оплакали вместе ее...
Я достался тебе, весь изранен,
до собрания лучших стихов,
тяжеленнейшим полным собраньем
моих нежно любимых грехов.
И уж если подряд из былого
вспомнить все, что, как было в 
судьбе,
был я в юности избалован
сверхвниманием КГБ.
Я, романтик доверчиво детский,
за советскую власть был горой.
До того я был парень советский,
что и антисоветский порой.
Сорвалась у тех дядей вербовка.
Растерялись родимые, злясь.
Я ответил: «Мне будет неловко
почему-то скрывать нашу связь.
Я воспитанник честных традиций.
Я идеям служу – не рублю.
Нашей связью я буду гордиться
так, что всюду о ней раструблю!».
И поняв, что в объятья не лезу,
ускользнув из их рук не впервой,
распустили злорадную «дезу» –
ту, что я у них вроде бы свой.
К счастью, Маша, провинциалка,
двадцати двух тогда еще лет
с первых дней хорошо проницала
переделкинский высший свет.
И тогда, ныне тихий покойник,
ей, отнюдь не краснея, приврал:
«А вы знаете, муж ваш – полковник,
а быть может, и генерал...».
Но ответила ему Маша,
твердо, будто бы ставя печать:
«Я надеялась, что он маршал...
Ну, зачем же меня огорчать?».
Так прошла наша пара, не ноя,
отшибая всю ложь между дел,
сквозь советскую паранойю
и сегодняшний беспредел.
Так внутри исторической драмы
ты мне стала второю душой,
не впустив меня в мелкие драки
и не струсив ни разу – в большой.
Не поддавшись всем скользким                                  
обманам,
как жена моя, матерь и дочь,
обнимала карельским туманом,
словно белая нежная ночь.
Было долгим счастливолетье.
Был однажды и горький урок.
Но спасительно встали дети –
стражи-ангелы поперек.
Мы живем, упоительно ссорясь,
ибо миримся все равно.
Я не знаю, где ты и где совесть,
ведь, по-моему, это одно.
Как прекрасно стареть, не старея.
Что за выдумка: «Годы не те»!
Я оставлю тебя на столетья,
словно Саскию на холсте.
Пустозвоны, нас всех допекли вы,
тем, что так ускушняя наш мир,
в грудь бия, театрально-крикливы,
«Я умру за Россию...» и пр.
Маша, будешь ты вечно красивой –
я не зря себе выбрал жену!
Ты ведь стала моей Россией,
за которую я живу!»

Ждет рукописей.
Что ж, писать придется.
15 октября 2011
Стихи из последнего сборника
            «Счастье и расплаты»
                        (152-ая книга, начиная с 1952г)

 
 Валерия Новодворская
Воспоминание о площади
Маяковского 1987 г.

Над ней смеются все почти в России,
и даже упражняясь в матерке,
но все-таки трехцветный флаг впервые
я видел в ее слабенькой руке.

Поэт, воспевший паспорт молоткастый,
ты слышал там, на Маяковке, смех
над женщиной очкастой и щекастой
и треск древка на обозренье всех?

Флаг вырывали с наслажденьем,
хряском.
Надеюсь я, что ни один мой сын
не будет белым и не будет красным,
а просто человек и гражданин.
Ноябрь 2011

НЕ БОЙСЯ ПОЛЮБИТЬ
        Женская песня

Мне шепчут облака, поляны, чащи,
черемуха у стареньких ворот.
Не бойся полюбить. Не бойся счастья,
и даже если горе принесет.
Не бойся полюбить – ромашки
шепчут.
Не бойся полюбить – журчит вода.
Но что же за судьба у русских
женщин:
где счастье, там и горькая беда.
Ты не бросайся в омут с головою,
и жизнь жестоко словом не обидь.
не потеряй господний дар любови,
и никому не дай его убить.
Я упаду березам в белы ноги.
Я попрошу у малых мурашей
любви и слез, и грусти, и тревоги,
но без любви нам жить еще страшней.
Не бойся полюбить – ромашки шепчут.
Не бойся полюбить – журчит вода.
Но что же за судьба у русских женщин:
где счастье, там и горькая беда.
2010

 

Моя Родина всегда со мной,
защищая не кремлевской стеной,
а сибирской избяной, бревенчатой,
навсегда со мной, бродягой, повенчанной.
Но совсем я не из тех бродяг,
что домой приползают на бровях
и не помнят, где они шлендрали:
то ль в Марселе на веселье, то ли в Лондоне.
Я не только свою Родину люблю,
я люблю и всех людей на свете родины,
и ни доллару, ни евро, ни рублю
я не кланяюсь, а всем, кто похоронены.
Мне до детства бы опять помолодеть,
ибо в детстве счастья видел маловато.
На земле еще счастливых мало детств,
надо сделать, чтоб их были миллиарды!
Говорят, любвеобилен чересчур,
но любил я не богачек - чаще прачек,
обращал на некрасивых свой прищур,
потому что красоту под этим прячут.
Некрасивой не может быть страна.
Некрасивой быть любимая не может.
Но не может быть красивой война,
и ничто ей быть красивой не поможет.
7 апреля 2012

в начало статьи