№13(381)

Июль 2014

Мое хулиганистое детство

Автор: Наталия Шур

 

                             
                                         Рассказ

 

 

Cвою кликуху - Желдор - я заслужил тем, что пропадал  в Клубе железнодорожников, где взрослые играли в бильярд, а я набирался опыта; вот соседские девчонки, требующие внимания, и отомстили...
Мы с мамой вернулись из эвакуации, когда мой родной Днепр (так величают Днепропетровск знающие люди) стоял в руинах. Возвышались изуродованные стены разрушенных домов, машины осторожно объезжали беспорядочные завалы, но по проспекту Карла Маркса в тени уцелевших акаций уже весело разъезжали желто-красные трамваи.
Три года мы жили на Урале, в районном центре Куеда, и за все это время от отца с фронта не получили ни одного письма. А похоронка нас нашла.
Когда отплакались, знакомая цыганка сказала маме:
- Ты похоронке не верь. Смотри на карты - он жив! Тебе предстоит дальняя дорога. Не откладывай, там тебя ждут хорошие вести.
Сразу закралась надежда, что отец найдется, живым вернется с войны. И мы засобирались домой.
...Наш пятиэтажный дом на улице Центральной на удивление уцелел. Мы были первыми вернувшимися. Соседи, пережившие оккупацию, радушно встретили нас во дворе и сразу спросили об отце. Он был молотобойцем на заводе и пулеметчиком № 2 на войне, то есть не расставался со своим тяжелым «Максимом» ни днем ни ночью.
Мама сразу в слезы - погиб Яша. Дворничиха баба Луша тоже начала причитать:
- О господи, надо же! Вот что такое война - только что видели его и уже нет.
Мама встрепенулась.
- Как видели? Когда? Где? Год назад я получила похоронку.
- Так сразу после освобождения. Заходил помыться, - завопили соседи.
А Нюрка, Лушина невестка, сбегала домой и принесла адрес полевой почты, который отец оставил на всякий случай. Я тут же, на скамейке, принялся писать ему письмо.
Оказалось, при эвакуации наш эшелон успел проскочить, а второй состав, следующий сразу за нами, разбомбили. Отцу сообщили, что мы погибли, вот он и мстил фрицам своим «Максимом». Медаль «За отвагу» получил, я ее тоже надевал.
Демобилизовали его нескоро: то с японцами воевал, то с бандеровцами, так что воспитывала меня даже не мама, которая работала чуть ли не круглосуточно, а улица, вернее, наш двор.
А двор был особенным. Под развесистым кленом местные умельцы врыли в землю длинный деревянный стол и обнесли его дубовыми скамьями. Там и происходили все текущие знаменательные события домового масштаба. И не только.
В нашем доме жили три «вора в законе», которые были в авторитете, нигде и никогда не работали; как священники, не могли жениться и объединяли вокруг себя целую камарилью домушников и карманников, составляющих фон для этих «трех мушкетеров» и готовых разорвать в клочья всякого, покусившегося на их понятия и их главарей.
Молодых привлекал романтический дух свободы и мифической вседозволенности, окружающий их словно защитный скафандр.   
Они прошли через оккупацию, но в полицаи не пошли - это было западло. Самый импозантный из них, Колька Лысый, после освобождения города попал в штрафной батальон, успел пройти дорогами войны и демобилизовался по ранению с двумя орденами Славы. Он был своеобразной вывеской нашего дома: участковый его не трогал и закрывал глаза на многое, что здесь творилось.
Другой, художник Колька-Костыль, еще до войны попал под трамвай, ему отрезало ногу. Удирая от немцев после очередной кражи, он сбросил костыль и следом прыгнул со второго этажа. И ничего, выжил. Отчаянный парень, красавец - грек по матери, он был хорошим художником. После пары отсидок с блатными завязал, сменил свой костыль на импортный протез и стал классным закройщиком; у местных модниц голова шла кругом от его художественных затей и интимных примерок.  
Еще был коренастый и кругломордый Федька Косой, молчаливый и весь в татуировке, тоже отличавшийся бесшабашностью и силой. Он знал законы преступного мира и часто оказывался в роли третейского судьи, когда надо было карать или миловать. А дисциплина там была жесткая, все ходили по струнке, как в армии, даже круче.
С утра они садились играть в подкидного дурака, к ним стягивались дружки из других частей города, а мы, дворовые пацаны, крутились рядом, болели за наших кумиров.
Играли двое на двое, на вылет. Однажды кому-то не хватило партнера, и на пустующее место усадили меня. Я хорошо запоминал отыгранные карты и в конце игры удачно угадывал, какие именно оставались на руках. Поэтому стоило мне появиться во дворе, как все урки старались заполучить меня в пару. Высшим пилотажем считалось «повесить погоны», то есть сохранить четыре шестерки и последним, победным ходом повесить их на плечи, лоб и живот опозоренным жертвам. Вот была потеха! Следующие погоны состояли уже из семерок, восьмерок - так мы постепенно доходили до валетов. День-то длинный!
Со временем в этой воровской компании я стал своим. Меня даже допускали посидеть в уголке на сходках, когда в оставшемся от войны блиндаже, расположенном с другой стороны дома, собиралась кодла из желающих сделать татуировку.
Здесь священодействовал Колька-Костыль. Он складывал вместе три тонкие швейные иголки и плотно наматывал на них нитку, оставляя свободными острые миллиметровые кончики. Химическим карандашом на груди или каком другом интересном месте делал сногсшибательный рисунок и, макая иголки в черную тушь, под углом вводил их по рисунку под кожу. Смешиваясь с кровью и засыхая, тушь приобретала синий цвет. Это было навсегда.
Снять рисунок было невозможно, можно было только его дополнить. Так, один из клиентов, женившись, пожаловался, что его достает жена за эти художества. И голую женщину, изображенную на его руке, Колька одел: доколол ей лифчик и трусики. Под общий гогот собравшихся.
Фронт работ расширялся, и я стал Колькиным подмастерьем. Был аккуратным, точным, ко мне тоже выстраивалась очередь. И ничего плохого никогда не случалось.
Но однажды, когда мы всей оравой купались и загорали на днепровской песчаной косе - это были лучшие дни моего детства, - мы видели, как другие блатные кололи своему дружку на спину рисунок тельняшки. Позже узнали, что клиент скончался от заражения крови. Думаю, слишком большая была площадь воздействия, много туши ушло...
Мы, мальчишки, гордились принадлежностью к этому сообществу, будто это был отряд Робин Гуда. Как-то затемно я оказался в чужом районе, и тут же меня окружила стая кривляющихся и матерящихся юнцов. Самый вертлявый приставил к моему горлу финку.
- Из какого хутора будем и куда путь держим, фраер?
У меня сердце ушло в пятки, но я молодцевато сплюнул, стараясь ботать по фене.
- А чо, не видно, в натуре, шо я не лох? Колька Лысый на дело послал.
- Чем докажешь?
- Хату номер 12 по Центральной знаешь?
Наш дом с блиндажом хорошо знали в городе и побаивались, так что отпустили меня подобру-поздорову, даже указали безопасную дорогу.
Вообще-то нас, мелюзгу, на серьезные дела блатные не допускали. Но однажды мы с братом Костыля, Вовкой-моряком, прозванным так за свою неснимаемую застиранную тельняшку, все-таки за ними увязались. Шли брать квартиру, а мы по наивности решили, что они идут на пляж. И тогда именно Костыль заорал на нас благим матом. Его красивое лицо перекосилось.
- Твою мать, марш домой! Хотите, блин, гнить по тюрьмам, как мы? Учиться надо!
И надо же, напророчил. Мы застыли за карточным столом, когда в наш двор влетели три милицейские машины и примерно через час вывели - руки за голову - наших притихших героев.
Мы были на многодневном суде, очень за них переживали, когда им впарили на всю катушку.
Ночью они брали сберкассу и уже уходили с добычей. Но тут на свою беду вынырнул охранник с ружьем: «Стой! Стрелять буду!» Кто-то выхватил у него ружье и стрельнул - рикошетом от стены сторож был убит наповал, осталось трое детей.
Орденоносец Колька Лысый взял всё на себя. Как раз в это время расстрел заменили 25-ю годами отсидки. И пошли ребята по этапу, утешаясь, что на Севере год идет за 5.
И все-таки верховной властью в городе были не они, а держатель общака Эрик-интеллигент. Утонченный, вежливый, элегантно одетый, он никогда у нас во дворе не показывался. Его можно было встретить в бильярдной или на проспекте К.Маркса, нашем городском «Броде». Блатные произносили его имя полушопотом, он всегда был в окружении прилично одетых и нешумных дружков, которых лучше было обходить стороной.
Но своих он защищал. Когда мы учились уже в старших классах, мой самый близкий друг Олег провожал свою девушку, и на обратном пути его окружила банда малолеток во главе с семнадцатилетним Ленькой-Босяком, который истошно заорал:
- Хиляй отсюда и забудь дорогу к Светкиному дому! Усёк, падла?
Олег был горячим, заводным. Не задумываясь, он развернулся и съездил нахалу по уху - да так, что тот отлетел, а сам, не желая связываться с этой безмозглой саранчой, дал дёру.
В тот же вечер, чуть позже, я один возвращался домой, и меня в плотное кольцо взяла эта кодла, жаждущая крови. Ленька был вне себя, он знал, что мы с Олегом друзья.
- Передай своему дружку, сволочь, пусть не попадается! Я вас урою! - Отвлекая мое внимание, он сделал молниеносное  движение и... врезал мне по первое число. В ушах зазвенело. Мелюзга расступилась, мол, шагай отсюда, доводи до сведения.
- Ну, сука, ты еще пожалеешь! - Я ушел, глотая обиду. За что?
Во дворе меня уже поджидали вооруженные кто палкой, кто утюгом Олег и еще двое наших ребят. Заикаясь от волнения, Олег в лицах рассказывал о своей битве с «муравейником», которая в его устах с каждым разом обрастала все более страшными подробностями.
- Ооо, ребя, теперь я хотя бы знаю, почему меня Лёнька звезданул. Такое гусары не прощают! Что будем делать?
И мы придумали.  Все соседские урки уже мотали срока, и мы решили обратиться к Мише Черняку, дальнему родственнику Олега, который был знаком со всем блатным миром города, но ни в чем открыто криминальном замешан не был. Считался честным фраером. Летними вечерами его можно было видеть на проспекте в свите Эрика-интеллигента. Белая кость.
Выслушав нас, он был краток:
- На Броде покажете обидчика.
Наш Брод был коротким, тянулся всего на два квартала: от улицы Московской до Садовой, но здесь можно было встретить всех и назначить встречу каждому. Это был деловой и культурный центр города со своим гастрономом, рестораном «Днепр», почтамтом, а на серединной Ленинской улице - театр и тот самый Клуб железнодорожников с биллиардом, где можно было бесплатно понаблюдать, как местная братва дурит, разводит и накалывает залетных простаков.
Здесь на углу, у здания банка, и прописался Эрик-интеллигент со своими деловыми корешами; был среди них и наш Миша. Чтобы не пропустить Босяка, мы с Олегом разделились и заняли позиции на обеих скрещивающихся улицах, в нескольких шагах от оживленной группы наших благодетелей, обсуждающих последние футбольные новости.
В 11 утра на горизонте появился Ленька-Босяк в сопровождении немногочисленной шушеры.
Я подал знак Мише и видел, как он что-то сказал Эрику. Тут же к Леньке ленивой походкой направился его адъютант, видимо, приглашая приблизиться.
Польщенный Ленька отделился от стайки, подбежал на цырлах и вытянулся перед авторитетом. Мы стояли за спиной Эрика и все слышали. Большим пальцем сжатой в кулак руки он указал назад, на нас, и сказал своим бархатным интеллигентным голосом, вдумчиво, будто размышляя:
- Если ты на пушечный выстрел подойдешь к этим хлопцам... сядешь на перо. - И он отвернулся, продолжая прерванный разговор.
Удовлетворенные, мы двинули восвояси, когда нас бегом догнал весь в поту Ленька.
- Нее, пацаны, я что? - Он обращался, конечно, к Олегу. - Ты же напал первым! Я только предупредил про чувиху.
Олег ответить не успел, потому что я кинулся на негодяя.
- А меня за что двинул по уху, сучий потрох?
- Так вы ж, блин, одно целое, а он первым стукнул меня и сразу в кусты. - Однако видя, что Олег опять разбухает, пошел на мировую. - Ладно-ладно, пацаны, не держим зла. Расходимся.
Схлестнуться с ним мне все-таки пришлось еще раз, но позже...
Олег был на два класса старше, и я часто на переменке заглядывал к нему на второй этаж. Там я и встретил его одноклассницу Риту, похожую на пай-девочку или круглую отличницу, делающую все хорошо и правильно.
Желая обратить на себя ее внимание, я не нашел ничего лучшего, чем дернуть ее за длинную пушистую косу. И сам испугался.
Рита обернулась, посмотрела на меня очень серьезным, пытливым взглядом и... ушла.
И когда я решил, наконец, завязать со своим вынужденным полукриминальным прошлым, я почему-то думал не о своем будущем, не о том, что вернулся домой отец и у него о-чень тяжелая рука, а вспомнил этот недетский, чуть укоризненный взгляд девчоночьих глаз.
Верный друг Олег, зная о моих метаниях и переживаниях и желая отвлечь от блатной среды, ввел меня в свою компанию, где царил спортивный дух. Несмотря на то, что ребята в этом году заканчивали школу, они продолжали тренироваться и участвовали в соревнованиях, а Рита серьезно играла в большой теннис. Я узнал, что в нее влюблены чуть ли не все ее одноклассники и что она встречается с Вадиком, который недавно выполнил первый взрослый разряд по гимнастике и вообще парень что надо.
При более близком знакомстве у нас с Ритой установились ровные приятельские отношения. Обычно наша гоп-компания собиралась у Ритиной подруги Зохи, учились танцевать танго и фокстрот под патефон и пластинки, записанные «на ребрах», то есть на рентгеновской пленке.  «Не уходи, еще не спето столько песен»,  «Встретились мы в баре ресторана»... Вадик танцевать не любил, а я блистал своей чечеточкой, которой меня обучили в подъезде нашего дома. Так что тон задавали мы с Ритой, отплясывая все подряд. Зоха даже вставила шпильку, что нам все равно, под какую музыку танцевать,  можем оттянуться даже под «Последние известия» по днепропетровскому радио.
И все равно я никак не мог отделаться от мысли, что Рита смотрит на меня, как на малолетку, хотя за последний год я вымахал на славу.
Несчастья предсказать никто не мог. После финального поединка на первенство города среди юниоров, где я был, наверное, самым ярым болельщиком, охрипшим, но очень довольным выступлением и Олега, и Вадика, уже в раздевалке на какой-то пустяшный спор Вадик в кураже решил закрутить сальто. Сказалась общая усталость или, может быть, перевозбуждение от криков и оваций, но он малость перекрутил и приземлился не на ноги, а на затылок.
Я смутно помню, как вызывали скорую, как несли мы его на носилках и как заключительный аккорд - звук удаляющейся сирены.
Мне поручили сообщить обо всем Рите, которой на соревнованиях не было. Две недели сидела она в больнице у постели Вадика. Врачи ничего сделать так и не смогли...
На его могиле мы тайно поклялись, что будем охранять и защищать Риту. И что никто из нас в память о Вадике не станет за ней волочиться. И это оказалось нелишним.
Потому и пришлось мне еще раз потолковать с беспардонным Босяком, которой спустя месяц начал осаждать Риту и посылать ей недвусмысленные записки через свою мерзкую шваль, улюлюкающую и не дающую ей прохода. Я видел ее смеющейся или плачущей, но в такой ярости она мне представилась впервые. Наверное, теннис, как всякий серьезный спорт, выковывает стальной характер. Но не драться же ей с этими подонками...
Я ждал Леньку на Броде, готовый вцепиться ему в горло мертвой хваткой, ведь я с легкой руки Олега тоже начал ходить в секцию, довольно успешно занимался борьбой. Он подошел расхлябанной походкой, но, видимо, почувствовав всю мою ненависть, отстановился поодаль. Мелюзга застыла за его спиной, готовая по первому же знаку главаря ринуться в атаку.
- Ну что скажешь, Желдор, на этот раз? - спросил он не очень уверенно.
- Ритка не про тебя, Босяк. Отзынь. - Я сам удивился своему свирепому голосу.
- Дак ты же с Жанкой  хороводишься!
- Не твое собачье дело, чувак. Может, я двоежёнец. Всё. Я сказал. - И я быстро ретировался, чтобы, так сказать, сохранить эффект внезапности.
Рита особенно меня не расспрашивала, но подвиг оценила. Потом сказала грустно:
- Своей опекой вы распугали всех хороших парней. Я одна, как чумная. Даже на выпускной вечер пойти не с кем.
- Так я могу...  - у меня перехватило дыхание.
- Ты хороший друг. - И она так же грустно улыбнулась.
...Рита уехала учиться в Москву, изредка приезжала на каникулы. Она стала еще красивей. Подруга Зоха рассказывала, что Рита вышла замуж, у нее дочь. А потом, когда я уже заканчивал Днепропетровский горный институт, до нас дошло известие, что ее муж, молодой ученый, облучился в своей лаборатории и умер.
Встретились мы случайно. Я уже работал в Донбассе, на Новый год приехал в Днепр повидаться с родителями. Олег Сокол тоже приехал. Чуть позже он станет известным всей стране цирковым артистом, и мы будем ходить на его головокружительные выступления в цирк на московском Цветном бульваре.
А пока я был абсолютно неженатый, на жизнь смотрел, как на увлекательную, еще нераскрытую книгу.
Утром по привычке вышел прошвырнуться на Брод в надежде встретить кого-то из знакомых. Шел густой снег, мягкими резными парашютиками плавно опускаясь на землю. Дышалось легко и свободно.
На головах и плечах идущих навстречу прохожих гнездились целые сугробы, и в  закутанной бесформенной фигуре я не сразу признал стройную Риту. Она молча остановилась, а когда я бросился к ней, уткнулась мне в грудь почерневшим лицом и заревела навзрыд.
Мы перешли через дорогу и сели под каштаном на заснеженную бульварную скамейку. Еще судорожно всхлипывая, она рассказала обо всем, что ей суждено было перенести. Живет затворницей, никто из наших не знает, что они с дочкой вернулись в Днепр.
Я повел ее к Зохе встречать Новый год. Как раньше, собрались почти все, и мы танцевали под пластинку «Не уходи, еще не спето столько песен». Только сейчас все было по-другому. Сейчас я чувствовал, как беззащитна Рита, как нужна ей моя забота.
И я не нарушил данного когда-то обещания. Рита стала моей женой. Наш сын очень похож на нее, такой же серьезный и решительный, не как его отец.

в начало статьи