№15(359)

Август 2013

Литературная страница

Чикагская Литературная студия осиротела. Ушла из жизни Галина Александровна Герасименко - талантливая, скромная и всегда доброжелательная женщина;  жена, соратник и правая рука руководителя студии Ефима Петровича Чеповецкого. Мы даже по-доброму называли ее министром иностранных дел. И так трудно смириться с тем, что на заседаниях студии опустело ее место в последнем ряду, справа...
Галина Александровна родилась в Киеве, окончила английское отделение Киевского государственного университета. Преподавала, участвовала в разработке учебника  английского языка и англо-украинского/украинско-английского словаря.
Замечательны ее переводы с английского, высоко оцененные даже носителями языка.
В память этой незаурядной женщины представляем ее блестящий перевод философского и очень личного рассказа американской писательницы Бел Кауфман (внучки Шолом-Алейхема) «Воскресный день в парке», который был опубликован в альманахе Литературной студии «Вокруг слова» в 2011 году.                                                  Наталия Шур

Бел Кауфман - Воскресный день в парке
Перевод Галины Герасименко

Было ещё тепло, хотя солнце клонилось к закату и деревья в парке приглушали городской шум. Она положила книгу на скамейку, сняла солнцезащитные очки и с наслаждением вдохнула. Мoртон читал журнал «Таймс», положив руку ей на плечо, их трёхлетний сын Лэрри играл в песочнице. Лёгкий ветерок развевал её волосы, и они нежно касались её щеки. Было пять тридцать пополудни, воскресенье, и небольшая детская площадка, спрятанная где-то в уголке парка, была почти пустая. Замершие качели казались покинутыми, по детским горкам никто не съезжал, и только в песочнице два маленьких мальчика сидели рядышком на корточках и усердно над чем-то трудились. «Как хорошо», - подумала  она и едва заметно улыбнулась, испытывая чувство умиротворения. Они должны чаще бывать на солнце; Мортон выглядел бледным, так как всю неделю проводил в стенах мрачного, похожего на фабрику здания университета. Она нежно пожала его руку и перевела взгляд на Лэрри, любуясь вытянутым, остроносеньким личиком сына, сосредоточенно строившего в песке туннель. Другой мальчик вдруг поднялся и быстрым, заранее обдуманным взмахом пухлой ручонки швырнул полную лопатку песка в Лэрри, но промахнулся. Лэрри продолжал рыть туннель, мальчик вяло и безучастно продолжал стоять с поднятой лопаткой.
- Нет, нет, мальчик. - Она погрозила ему пальцем, одновременно пытаясь глазами отыскать его маму или няню.
- Мы ни в кого не должны бросать песок. Он может попасть кому-нибудь в глаза и причинить боль. Мы должны хорошо играть в такой замечательной песочнице.
Мальчик смотрел на неё, равнодушно ожидая, что произойдёт дальше. Он был примерно того же возраста, что и Лэрри, но весил, пожалуй, на десять фунтов больше - маленький крепыш, лицо которого, в отличие от лица Лэрри, не выражало ни живости, ни любопытства. Где его мама? Кроме них на детской площадке находились ещё две женщины с маленькой девочкой на роликах, уже собиравшиеся покинуть парк, и мужчина на скамейке в нескольких футах от неё, который читал воскресные комиксы, держа их близко к лицу. Он был очень крупный и, казалось, занимал всю скамейку. Она подумала, что это отец мальчика. Мужчина не отрывал глаз от комиксов, но в какой-то момент ловко сплюнул вбок уголком рта. Она отвела взгляд.
Вдруг быстро, как и в первый раз, толстый мальчик швырнул полную лопатку песка в Лэрри. Теперь песок угодил  ему в голову и попал на лоб. Лэрри посмотрел на маму, не зная, что делать: выражение её лица подскажет - плакать ему или нет.
Она хотела тут же подбежать к сыну, стряхнуть песок и наказать обидчика, но сдержала себя. Она всегда говорила, что хочет, чтобы Лэрри научился защищать себя сам.
- Не делай так, мальчик, - сказала она жёстко, подавшись вперед, - нельзя бросать песок!
Мужчина на скамейке зашевелил губами, будто снова хотел плюнуть, но вместо этого заговорил. Он не смотрел на неё, только на мальчика.
- Давай, давай, Джо, - сказал он громко. - Бросай всё, что хочешь. Это здесь... общественная песочница.
Она почувствовала внезапную слабость в коленях и посмотрела на Мортона. Он уже понял, что происходит, аккуратно положил журнал на колени и повернул своё красивое, худощавое лицо к мужчине, улыбаясь робкой, извиняющейся улыбкой, которая могла бы предназначаться студенту, если бы Мортон указывал ему на ошибку в его рассуждениях. Когда он заговорил, в его голосе прозвучала присущая ему рассудительность.
- Вы совершенно правы, - сказал он мягко, - но поскольку это общественное место...
Мужчина опустил газету и посмотрел на Мортона. Он прошелся по нему взглядом с головы до пят медленно и лениво.
- Да? - В его вызывающем тоне почти звучала угроза. - Мой ребёнок имеет здесь такое же право, как и твой, и если ему хочется бросать песок, он будет бросать, а если тебе это не нравится, можешь убираться вместе со своим сыном ко всем чертям.
Дети слушали, широко раскрыв рты и глаза, позабыв о лопатках, которые они крепко сжимали в маленьких кулачках. Она увидела, как мышцы у рта Мортона напряглись. Он редко сердился, почти никогда не выходил из себя. Её охватила нежность к мужу и одновременно бессильный гнев к человеку, который втянул Мортона в ситуацию, такую не свойственную ему и такую неприятную.
- Послушайте, - вежливо продолжал Мортон, - вы должны понять...
- Да заткнись ты, - сказал мужчина.
Её сердце учащённо забилось. Мортон привстал, журнал соскользнул с колен и упал на землю. Медленно поднялся и мужчина. Он сделал несколько шагов по направлению к Мортону, затем остановился, в ожидании приподняв руки. Она крепко сжала колени, стараясь унять дрожь. Неужели будет драка? Как всё это ужасно, как дико... Она должна что-то сделать, остановить их, позвать на помощь, оттянуть мужа за рукав, заставить сесть, но почему-то этого не сделала.
Мортон поправил очки. Он был бледен.
- Это всё так нелепо, - сказал он неуверенно. - Я должен просить вас...
- О, да? - ехидно сказал мужчина. Он стоял, широко расставив ноги, слегка раскачиваясь и  глядя на Мортона с нескрываемым презрением. - Ты и кто ещё?
Какое-то время оба в упор смотрели друг на друга. Затем Мортон повернулся к мужчине спиной и спокойно сказал:
- Ладно, давай уйдем отсюда.
Неуклюжей походкой, едва тащась от неловкости и смущения, Мортон направился к песочнице и поднял сына, который тут же выронил лопатку, однако мгновенно пришёл в себя. Лицо его утратило выражение счастья, и он начал колотить ногами и плакать.
- Я не хочу идти домой, я буду хорошо играть, я  не хочу никакого ужина, я не люблю ужин...  - Не переставая, он монотонно повторял одно и то же, а они шли и тянули ребёнка за руки, и ноги его волочились по земле. Чтобы пройти до выхода из парка им предстояло миновать скамейку, на которой опять сидел развалившись отец мальчика.
Она избегала смотреть на него. Стараясь сохранять достоинство, продолжала тянуть Лэрри за вспотевшую, всю в песке, ручонку, а Мортон за другую. Не спеша, с высоко поднятой головой, она вместе с мужем и ребенком покинула детскую площадку.
Её первым чувством было облегчение, что драки удалось избежать и никто не пострадал. Но где-то в глубине души затаилось что-то тяжёлое и неотвратимое. Она ощущала, что то, что произошло, было больше, чем неприятная история, больше, чем победа физической силы над разумом. Она смутно догадывалась, что это как-то касалось её и Мортона, что-то очень личное и важное.
Вдруг Мортон заговорил:
- Это ничего не доказало бы.
- Что? - спросила она.
- Драка. Это ничего не доказало бы, кроме того, что он крупнее меня.
- Конечно, - сказала она.
- Единственный возможный результат, - продолжал он рассуждать, - был бы какой? Разбитые очки, возможно, выбитый зуб или два, несколько дней не ходил бы на работу - и ради чего? Ради справедливости? Ради правды?
-Конечно, - повторила она и ускорила шаг. Она только хотела  добраться домой и заняться своими обычными домашними делами, может быть, тогда это чувство, как тяжёлый пластырь, приклеившийся к сердцу, уйдёт. «Кто-кто, но не этот тупой, жалкий хулиган», - думала она и ещё сильнее тянула Лэрри за руку. Ребёнок продолжал громко плакать. Прежде у неё всегда возникало чувство жалости и нежности к его беззащитному маленькому телу, хрупким ручонкам, узким плечикам с острыми, как крылышки, лопатками, к тоненьким непрочным ножкам, но сейчас её губы сжались от негодования.
- Прекрати плакать, - сказала она резко. - Мне стыдно за тебя! 
Ей казалось, что они, все трое, не шли, а тащились по улице и месили ногами грязь. Ребёнок заплакал ещё громче.
«Если бы была проблема, - подумала она, - если было бы ради чего затевать драку... Но что ещё он мог сделать? Позволить избить себя? Попытаться объяснить, как следует себя вести? Позвать полицейского? - ‘Офицер, здесь в парке человек  не хочет запретить своему ребёнку бросать песок в моего...’» Всё было так глупо, что не стоило и думать об этом».
- Ради бога, успокой его, - раздражённо сказал Мортон.
- А что, ты полагаешь, я всё время пытаюсь сделать?
Лэрри упирался, и им приходилось тащить его.
- Если ты не можешь заставить его замолчать, то это сделаю я, - оборвал её Мортон и повернулся к ребёнку.
Но её голос остановил его. Голос, который её поразил - беспомощный, холодный, пронизанный презрением.
- Да ну? - услышала она себя. - Ты и кто ещё?   
           Эпитафия
Умерла  Герасименко Галя
И внезапно почернела высь,
Потускнели голубые дали,
Серой стала радужная близь...

Женщина - округи всей отрада,
Умница, красавица и друг,
Для людей творила всё, что надо,
Несмотря на каверзный недуг...

Несмотря на пожилые годы,
О себе шептавших  иногда,
Речи, поясненья, переводы
Были безупречными всегда.

А с людьми - умна, добра, сердечна,
Ей бы только жить и жить, и жить...
Помнить мы Галину будем вечно.
Помнить и по-прежнему любить.              
Михаил Клейнер

 

в начало статьи