№16(360)

Август 2013

Ностальгия

автор: Наталия Шур

Рассказ             

Сон бежит от меня. Эта туманная полупрозрачная субстанция спускается сверху на мою голову, я стараюсь поймать ее, но она струится сквозь мои жаждущие пальцы и стекает по безвольно вытянутому телу в глухую неизвестность.
А в висках стучит: «Госпожа ностальгия, верни меня восвояси...» Близится рассвет.
Измученная, бреду к своему американскому психологу и, полулежа в кресле спиной к нему, собираюсь с мыслями, глядя на белок за окном, летающих с ветки на ветку будто ловкие акробаты под куполом цирка, то сплетаясь в теплый живой клубок, то словно чужие бросаясь прочь без оглядки. Закрываю глаза...
Я родилась ярко рыжей. Это судьба, такой жизненный  код. Моя мама и ее подруга одновременно ждали первенцев, мечтая о мальчике. Только не рыжем! Но в трамвай, которым они ехали на консультацию к врачу, вошел нищий с роскошной, огненно рыжей шевелюрой - не сговариваясь, они бросились на выход. И надо ж, такое совпадение: у обеих родились рыжие девчонки.
Жили мы на Волге под Самарой, в поселке нефтянников - соцгороде. Там не возбранялась и частная инициатива. Одна пенсионерка «из бывших» возила нас, школьников, в город - на спектакли драматического театра.
- Мадам, - почтительно обратился к ней как-то шофёр. Выглянув из своего мехового боа, она отрезала:
- Мадам за границей!
Всё молодое стремилось «в Москву, в Москву». Я нарисовала на обложке своего дневника стрелку компаса, указывающую на северо-запад. Так и оказалась  в знаменитой «керосинке».
Жила у тетки на Пушкинской площади, впитывала в себя Москву, запоем читала. В Ленинке облюбовала местечко в углу под лампой с зеленым абажуром. Там и познакомилась с Женей; она кивнула на бордовый томик с «Очарованной душой» Ромена Роллана, от которого я не могла оторваться:
- Нравится Аннет?! 
- «То пламя, что озаряло её, не сжигая, разрушило стены и пожаром перекинулось в души других», - с чувством процитировала я.
- Она всю себя отдавала служению людям, - Женя считала это главным и для себя.
Мы бродили по арбатским переулкам и казалось, что липы Бульварноко кольца благоухают. Это в сентябре-то. Женя предложила мне переехать к ней на Патриаршие пруды, где проживала одна.
Женина бабка, восторженная англичанка, приехала в революционную Россию, чтобы строить социализм, но сгинула где-то в Мордовии. Мама преподавала английский язык и мужественно переносила тяготы российской жизни, но от туберкулеза не убереглась.
На книжной полке стояла ее фотография: в вольтеровском кресле - в котором теперь сижу я с ногами и книжкой, потому что никакого телевизора у нас не было - утонула хрупкая женщина с темными и живыми, как у Женьки, глазами. Прямые короткие волосы, ни следа косметики. Женька тоже была подчеркнуто естественной, коренастой, крепко стоящей на ногах, не знающих, что такое женские каблуки. Но в ней была, видимо от матери, какая-то внутренняя утонченность. В минуты откровения она доставала из белого платяного шкафа коробки с огромными экзотическими бабочками - всё, что осталось от отца и от его хобби. Он был микробиологом; у него была семья, а молодая наивная англичанка лишь украсила ему последние годы жизни, оборвавшиеся ранним инфарктом.
Женькиной опекуншей стала подруга матери. Ее полуседые волосы были закручены на затылке в интеллигентный узелок, а в cвоих прорезиненных ботах она, вероятно, и родилась. Воскресным утром врывалась она к нам, чтобы с порога крикнуть надтреснутым голосом старшины на побудке новобранцев:
- Rise and shine! (Вставай и свети!) 
- Put a lid on it! (Замолкни!) - Женька не очень-то церемонилась со своей «Опекшей», снисходительно принимая ее безответную любовь и редкие подарки. Я же исполняла что-нибудь заранее подготовленное, например, на мотив «Вставай, страна огромная»:
Stand up, enormous country,
Stand up for frightful fight
With scary over boundary,
With fascist awful might.
Женька хотела пойти по стопам отца и училась на сангигиеническом факультете мединститута, поближе к микробиологии. Перед зачетами к нам заваливалась, гремя костями, веселая компания. Моя раскладушка стояла близко к столу, и ночью я с содроганием вытаскивала из-под матраса очередной череп или ключицу.
Вскорости я догадалась, кто этот шутник. Обезоруживающая улыбка и серые с хитринкой глаза Кости, чемпиона института по гимнастике, вызывали во мне неодолимое желание потрогать его бицепсы, открованно играющие под гладкой загорелой кожей.
Еще в этой компании был будущий светила Акоп Каратян и Катя Ванфу, стройная, как голубой кипарис, солистка какого-то пляшущего ансамбля. Безусловным лидером была, конечно, Женька - как бы сейчас сказали, креативная, с невероятной интуицией, - к тому же острая на язык. Приму-балерину она называла Катька Ван-Тьфу, а Костю и вовсе балбесом, потому что из-за постоянных соревнований он с трудом переползал с курса на курс.
Новый год мы встречали в университете на Ленинских горах: Костя вместе с очередной берцовой костью подсунул мне под подушку пригласительный билет. Мы пили шампанское, танцевали в разных залах, выиграли огромного плюшевого медведя, а потом через всю заснеженную Москву шли пешком, и Костя согревал мои окоченевшие руки своим горячим дыханием.
В нашей коммунальной квартире мы тихонько прошмыгнули в свою комнату. Женька сказала, что придет только к вечеру, и Костя рухнул на ее белую деревянную кровать, память о скоропостижно прерванной любви ее родителей.
Сквозь сон я услышала три звонка, что означало, что Женька вернулась раньше. Больше всего я боялась, что она увидит, кто лежит на ее кровати. Не открывая, я пробормотала, что мы отравились и... Почти сразу внизу, в подъезде, хлопнула входная дверь. Она догадалась, но только раз, мимоходом, бросила:
- Зря ты ему доверяешь... Пустоцвет.
- Зато красивый, - в запальчивости крикнула я. Она как в воду глядела.
И все же известие, что мы поженимся, было для Женьки неожиданным. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, только зрачки на миг блеснули зеленоватыми молниями.
На свадьбу пришла, принесла две изящные китайские вазы, наверное, из белого шкафа. Костя, чувствуя Женькино пренебрежительное к себе отношение, взял одну вазу за тонкое горлышко и смеясь встал в позу мушкетера:
- Защищайся! Это как раз то, что нам необходимо в семейной жизни.
Я переехала к Косте; он уже работал врачом в спортивном лагере под Москвой и потащил нас к себе на целую смену. Где вы, счастливые денечки, быстротечные подобно тем кристально чистым струям, что перекатывала по отполированным камушкам проворная лесная речка.
Царицей бала в первый же вечер стала Женька. Днем был медосмотр и она, повесив на шею свой стетофонендоскоп, пришла помогать Косте, а вечером почти вся мужская половина лагеря выстроилась перед ней, приглашая на танго.
А ее интересовал лишь один человек, который предпочитал вечерами сидеть у костра с гитарой, напевая что-то тревожное, декаденское.
- Сочиняет! - уважительно говорили ребята из группы питерских. - Сбацай-ка нашу, «Упадническую»!
И нервные пальцы уже метались по струнам, голос неземным эхом отзывался в стройных, подсвеченных костром соснах. Закутанная в одеяло Женька неотрывно смотрела на волшебника и первая звонко смеялась его редким шуткам.
Я же старалась улучить минутку, чтобы побродить по лесу, уже чуть подёрнутому желтой дымкой. Возвращаясь в лагерь, натыкалась на зеленый забор бывшей дачи Берии. Как горькое предзнаменование...
Я ненавижу политику, не люблю историю, всегда жду худшего. Так что когда через неделю блаженства пришло сообщение, что Костина мама в больнице и нам надо срочно ехать в Москву, была к этому почти готова. Наскоро собираясь, краем глаза заметила, что небрежно прикрытое простыней Женькино байковое одеяло изодрано в клочья, и... бросила на ее кровать своё.
А заглянула к ней на день рождения - когда уже вовсю завывала вьюга, сметая с сугробов снежные козырьки. В комнате было холодно, и хозяйка куталась в пуховый платок, не скрывший оплывшую талию. Разговор не клеился.
- Говорят, Костя уехал за границу.
- Да, с командой, врачом.
- Я не знала, что он вступил в партию.
- Это его личное дело.
- А ты на что? - я не ответила, думая о другом. - Карьерист!
Это был наш последний разговор. Я влетела в кабину телефона-автомата, набрала Катьку Ванфу.
- Кто? - крикнула я вне себя.
- Ты о чем? - в ее голосе слышалось недоумение.
Всё прояснилось позже, когда у меня на работе зазвонил телефон.
- Это говорит Витёк, муж Евгении Константиновны. Мы вместе были в спортлагере, помните? Я получил новую квартиру, мы переезжаем. Женя просила передать Вам ваши книги. Я в проходной.
Какой еще Витёк? Спускаясь по лестницам, я судорожно рылась в памяти. И вдруг, как в голливудском фильме камера высвечивает детали прошлого, я представила незаметного парня, который безропотно таскал за Женькой ее рюкзак. Подозрительный прищур, кривая усмешечка тонких губ - из-за нее, видать, и получил свое прозвище.
Да, то был Витёк из Балашихи. Чуть раздался, но ничего примечательного к его внешности не добавилось. Он протянул небольшую стопку книг, сверху лежал бордовый томик Ромена Роллана: надо полагать, мне на память.
- У нас родилась дочь, - радостно изрёк он. Кто бы сомневался!
- Поздравляю. Передайте мои наилучшие пожелания Евгении Константиновне, - вежливо сказала я.
И безжалостно перевернула жизненную страницу. Были дела и поважней. Женька напророчила: когда я сказала Косте, что у нас будет двойня, - он затосковал.
- Рано еще и зачем тебе этот пионерский отряд?
- Но я верующая!
- А чем ты будешь их кормить? Святым духом?
И он подписал длительный контракт куда-то. А мне было уже всё равно.
Я родила очаровательного парнишу. Врачиха оправдывалась, что, мол, такое бывает - вместо двойни рождается один, но крупный ребенок - и слава Богу! Баба с возу - дальше будешь!
А я наслаждалась ролью «мадонны с младенцем». К мужу потеряла всякий интерес.
В научно-исследовательском институте, где я работала, секреты нефтедобычи меня не вдохновили и я стала переводчиком.
Всё началось с того, что ждали американского специалиста. Инструктаж проводил лично парторг, который прозрачно намекнул, что я могу не стесняться в общении. При этом он ласково погладил меня по руке:
- Мы тебе выпишем премию на дополнительные туалеты.
Будто я Пышка какая-то. Знал, мерзавец, что я «соломенная вдова». Сразу подала на развод...
- На сегодня достаточно. Успокойся, - прервал меня дружеский голос. Я открыла глаза и не сразу врубилась, что это говорит мой психолог, а я лежу вся зарёванная.
Но я уже не могла остановиться и, как заведённая, ночью наговорила продолжение на пленку. Тогда я не знала, куда еще поведёт меня нарисованная в детстве стрелка компаса, указывающая на северо-запад.
...Специалист оказался добродушным парнем из Техаса, но из того, что он говорил, я не поняла ни-че-го. Что делать?
Минутная слабость и... срочно нахожу на Каширке курсы американского разговорного, плачу за пропущенные занятия и круглосуточно живу под чужие звуки, стараясь схватить свою фишку.
Курсы открыли адвентисты седьмого дня, а проще - протестанты, соблюдающие субботу и верующие во Второе пришествие Христа; их сейчас в мире около 20-ти миллионов.
Там я подружилась с предпринимателем Мишей-крутым и Валентиной, тренером по фигурному катанию, которая готовилась к работе в Калифорнии. Они позвали изучать библию: хорошая языковая практика и бесплатно!
В пятницу вечером в школьный спортзал набивались молодые люди и под апельсиновый сок разыгрывали сценки на библейские сюжеты. А на другой день там шла настоящая служба: собирался чуть ли не весь аккредитованный в Москве дипломатический корпус с чернокожими женами в ярком национальном обличии и голосистыми детьми.
После торжественной части и песнопений мы сдвинули стулья вокруг худощавого немолодого человека с добрыми, лучистыми глазами. Темные, с сединой волосы зачесаны назад, и весь он подтянут, внимателен.
- Рик, мы привели новую прихожанку, - сказал Миша-крутой.
- О, добро пожаловать! Приглашаю всех в наш центр на фильм «Иисус из Назарета», - у Ричарда был низкий бархатный голос, так говорят только американцы.
Я сразу прониклась к нему доверием. Он не перечислял библейские чудеса, его тезис: ищи Бога в себе. Адвентисты по всей стране открыли центры здорового образа жизни, а в Рязани - реабилитационную клинику для детей, больных церебральным параличом.
Ричард свозил нас в Заокский адвентистский университет; там, на берегу Оки, его друг заложил целую плантацию: хочет спасти россиян от голода, выращивая органический кочанный салат и морозостойкие помидоры.
По дороге Рик поведал свою историю. В университете он пристрастился к наркотикам. Когда через несколько лет его друг умер от передозировки, жена Рика, стоя с их ребенком у открытой могилы, сказала:
- Я не хочу вот так же хоронить тебя, - и она ушла навсегда, будто растворилась в тумане.
Рик отрезвел и тоже навсегда. Но было поздно. Он не находил себе места, слоняясь по городу. И Господь протянул ему руку - незнакомый человек пригласил его в ближайшую церковь адвентистов. И Рик родился заново: много лет работал в Бирме, сначала в миссии, потом в медицинском центре - пригодилась университетская специальность. Показал фотки; запомнилась девушка с длинной, как у гуся, шеей, на которую нанизаны толстые металлические кольца - для вытягивания...
Я умолчала о главном: только себе могла я признаться, что безоглядно влюбилась в Рика. И когда его отозвали для нового назначения куда-то в Зимбабве, свет мне стал не мил.
Прощались в ближайшем ресторанчике. Я подготовила слёзную речь. Играла музыка, но танцевать не хотелось. И вдруг какой-то хмырь, не спрашивая, железной рукой выдернул меня на танец. Он прижал меня к своей твердой, будто в доспехах, груди и змеино зашептал на ухо:
- Ты что выпендриваешься? Или русский язык тебя уже не устраивает? Интересно, сколько тебе платит этот америкос? Скажи ему, пусть убирается. Он у нас на крючке.
Я попыталась вырваться из цепких объятий, а Миша-крутой лениво приподнялся. Увидев это, мой кавалер галантно, за локоть, подвел меня к нашему столику.
- Благодарю Вас, - и залихватски щелкнул каблуками.
Мы проводили Рика до самого дома. К происшедшему он отнесся спокойно.
- Не волнуйтесь, ребята. Это игры. Они время от времени пугают нас и вас. Таковы правила.
Я спросила - так, на всякий случай:
- Рик, нельзя ли мне получить рабочую визу?
Он внимательно посмотрел на меня.
- Ммм... попробую, - и мне стало как-то теплее на свете...
- А дальше, Рик, ты все знаешь, - наговоренная пленка закончилась и я обернулась к Ричарду, своему психологу и другу. - Ныне я веду российские дела в центре адвентистов и преподаю английский язык иммигрантам.
- Ты не рассказала о своем сыне.
- О, сын замечательный, мы с ним регулярно общаемся по скайпу. Он в Лондоне получает второе образование. Папочка раскошелился - боится, что я расскажу сыну подробности о его рождении. Да ты его не жалей - с него не убудет: он работает в Олимпийском комитете, там всегда найдется, что попилить. Я его давно простила, ведь я - душа очарованная.
- Твоя душа рвется на части. Пора решить, где твой дом. И с близкими повидаться.
Так по совету Рика я поехала в Россию, в первый раз после побега. Постояла-поплакала над отцовской могилой на высоком берегу Волги. Он был тяжелый сердечник. И пил. А кто в России не пьет? С мамой почти что попрощалась. Увидемся ли?
Москву не узнала... Она стала самодовольной, помпезной. Чужой.
Посидели с Катей Ванфу на ресторанной веранде; мимо нас по Арбату катился бесконечный поток татуированных молодцев и полуголых девиц на шпильках с поллитровкой пива в руках.
- Кать, как твой проект? Удался? - спросила я.
- Еще как! Ты, наверное, слышала о китайском ансамбле глухих девушек? Вот и я занимаюсь восточными танцами с детьми-инвалидами. Есть спонсоры.
- Показала Женьке, на что способна? Как она?
- После защиты докторской стала очень важной. Никого из наших на работу не берет, даже умничку-Акопчика отфутболила.
- Ну, Акоп читает лекции в Нью-Йоркском университете, - сказала я. - А над чем собственно работает Женька?
- Не знаю. Они с Витьком что-то клонируют. Подозреваю - бабки.
- Я хотела бы с ней встретиться, - сказала я.
- Мы давно не общаемся. Их фирма находится в розоватом дворце около зоопарка.
В тот момент я не удивилась бы появлению первого голливудского трупа.
С утра я уже стояла за пышным зеленым кустом недалеко от парадного входа в особняк розового туфа, наблюдая, как подкатил черный мерседес и из него выскочили двое лысых великанов в одинаковых черных костюмах. Один почтительно открыл заднюю дверь, другой стоял навытяжку, готовый принять драгоценный груз. Сначала на асфальт опустились подпухшие ноги, потом вылезла и моя «Евгения Гранде», потухшая и слегка обрюзгшая, тяжелой поступью направилась к подъезду. Подоспел и шофер той же лысой породы, и они втроем образовали защитный полукруг, в котором, как в золоченой клетке, оказалась некогда жизнерадостная певчая птаха. Дверца захлопнулась.
Я приросла к земле: пробиваться через строй бритоголовых не хотелось. Да и двинуться было страшно. Но в этот момент пришло решение. Не знаю, ангел ли нашептал или сам Господь решил вмешаться. Я схватила мобильник.
- Рик, я вылетаю. Я хочу быть с тобой. Меня не страшит ни Зимбабве, ни Гондурас. Я хочу, как ты, приносить пользу людям. Я люблю тебя.
Надо торопиться, на дорогах пробки. Зазвонил телефон, но я уже махнула проезжающему мимо таксисту и садилась на заднее сидение.
- Заедем в гостиницу за вещами, потом в аэропорт Шереметьево.
- No problem, - кивнул юный полиглот, - но за время не ручаюсь: столько иномарок развелось!
И он с места в карьер рванул в сторону Садового кольца.

в начало статьи