x

№15(383)

Август 2014

   Западенка

автор: Наталия Шур


    Тот, кто говорит неправду, становится заикой, 
тот, кто слушает неправду, становится глухим.

Гаруда Пурана. Индусская книга смерти.

Россия живет во лжи. Лжи на длинных ногах, с глубокими корнями. Как спрут, обхватила она полуживую от страха страну, парализуя любое движение, или, как удав, заглотила несчастную жертву, медленно и закономерно превращая ее в ничто.
И так было всегда. Но в наш век информатики этот позор страны, которая не может справиться со своим журавлиным фюрером, потянувшимся к югу, на украинские хлеба, и свято верит во все его амфорные сказки, стал видим всему миру.
А российское население - даже приличные и образованные люди - полностью зомбировано. Ни памяти, ни здравого смысла. Приведу примеры из семейного архива.
***
Украина мне не чужая. Мои предки по отцовской линии проживали в Одессе. Свободолюбивый дух всегда был присущ этому вольному городу. Моя бабушка шла на расстрел впереди колонны обреченных с гордо поднятой головой; раздраженные таким своеволием фашисты убили ее первой.
Ее старший сын, мой дядька, был профессиональным революционером, но как известно революция пожирает своих детей, и он сгинул в подвалах Лубянки, правда, с последовавшей через двадцать лет реабилитацией.
Мой отец, младший из ее пятерых детей, окончил Одесский политехнический институт и работал на военном заводе в Шлиссельбурге, под Санкт-Петербургом. В разгар ленинградской резни 1937-го года его разбудил ночной звонок - незнакомый доброжелатель крикнул:
- Беги! Главного взяли. - В заводской иерархии за главным инженером следовал главный энергетик, мой отец. Объяснять что-то было лишним - тогда все ждали «ночных гостей» - и он, вскочив на подножку первого отходящего поезда, оказался в Мариуполе,  затерявшись среди рабочих завода «Азовсталь».
Родина Украина не выдала его, приняла и обогрела. И он платил ей сыновней любовью: честно трудился и уже в качестве ведущего энергетика эвакуировал завод «Азовсталь», восстанавливал его на Урале, в Челябинске. Более 20 лет он был директором института, спроектировавшего Челябинский металлургический завод, который «ковал» броню для танков.
***
Почему Аня оказалась у нас в доме, я только догадывалась.
Пять лет как закончилась война, но мои родители так и не вернулись в Украину, связав свою судьбу с выстроенным в голой степи заводом.
Поначалу мы ютились в бараке: меня на весь день запирали в тесной комнатушке, и мы с подружкой с двух сторон ковыряли ножницами деревянную перегородку, чтобы как-то общаться через щель. Потом наша семья переехала в многоквартирный дом, и мама устроилась поблизости,  чтобы после школы брать меня с собой на работу - «продлёнок» тогда не было. А в 5-м классе меня пустили в самостоятельное плавание: доверили ключ от квартиры, который болтался у меня на шее, и мама, работавшая уже в заводской химлаборатории, давала указания по телефону.
Когда я просыпалась, родителей уже дома не было, а на табуретке рядом с моей кроватью стоял остывший завтрак. Возвращались они затемно, усталые, ведь до завода надо было идти пешком.
Зато мне было привольно; наш «штаб» разрабатывал стратегию уличных боев с «неприятелем» из домов, расположенных по другую сторону общего просторного двора. Зимой снег не убирали, и мы строили высоченные крепости с бойницами, обливали их водой и оттуда ходили в атаку с криками: «За Родину! За Сталина!» Иногда возвращались домой с разбитыми носами.
Летом было опаснее: как магнитом нас притягивала река Миасс, в которую сливали все нечистоты города, то и дело кто-то попадал в больницу то с брюшным тифом, то с чесоткой. Хорошо еще, что никто не утонул - вытащили.
Последней каплей в чаше долготерпения моих родителей было печальное зрелище двух выходящих во двор окон нашей квартиры, которые в результате атаки «противника» оказались густо усеянными к вечеру уже слегка подсохшими глиняными лепешками. Рыжими и тесно сидящими, как ягоды на ветке облепихи. Не отдерешь.
Вот тогда и появилась Аня. Ее привел отец, представил:
- Это моя почти землячка Анна, западенка из Львова.
Она была невысокая, коренастая, с копной матово-черных волос и яркими веснушками на носу и щеках, благодаря которым ее лицо казалось насмешливым, даже слегка издевательским. Голос грудной, глубокий, и пела она замечательно, особенно грустные украинские песни. Когда она заводила «Дывлюсь я на нэбо, тай думку гадаю», я начинала реветь. Тогда шел фильм «Молодая гвардия»; я много раз перечитывала эту книгу, преклонялась перед подвигом молодогвардейцев, этих школьников, которые восстали, поднялись на борьбу со всякой нечистью. Это потом приплели сюда партию, большевистское подполье - вранье все это, и мы это понимали.
В моем представлении Аня сливалась с образом мужественной красавицы Ульяны Громовой, у которой фашисты вырезали на спине пятиконечную звезду.
Единственное, что портило Аню, так это два стальных зуба, будто фикса у алкаша. Видимо, она стеснялась этого и улыбалась, нарочно стискивая губы, а смеялась глазами.
Она быстро освоилась в нашем убогом хозяйстве: убирала, мыла, готовила, развела на балконе целый огород. Мне она особо не докучала, зато с ее приходом мама расцвела: у нее наконец-то появилось немного свободного времени. Для себя.
А я попросила Аню рассказать свою историю. При этом я схватила отцовскую опасную бритву и полоснула по пальцам - это была страшная клятва «на крови», что никому не расскажу ни слова. По тем временам это было вовсе нелишне. Помню, мы делали ремонт в квартире, и отец расстелил на полу газеты. Так я на голубом глазу запальчиво ему выговорила:
- Чтой-то мы ходим по товарищу Сталину?! - И бросилась переворачивать газеты, пестрящие его портретами.
Может, поэтому Аня и не торопилась просвещать меня, но однажды повела  познакомиться со своей сестрой Галиной.
Ехали и шли мы долго, завод остался в стороне. Наконец, на опушке сосновой рощицы показалось несколько бараков, в два ряда обнесенных колючей проволокой. Я сразу подумала, что это лагерь для военнопленных, потому что изредка беглые румыны ходили по домам просить милостыню. Тогда в школе на родительском собрании говорили, что всех военнопленных уже отправили по домам, но никто этому не верил.
Аня показала какую-то бумагу и конвоир, почему-то улыбнувшись ей, пропустил нас.
- Здесь я работала, - бесцветным голосом сказала Аня.
Вся территория была ухожена, под несколькими деревьями стояли простенькие скамеечки, на клумбах цвели петунии. В единственном каменном здании Аня нажала кнопку звонка и навстречу вышла молодая улыбчивая женщина, блондинка с накрученными поверх ушей косами, будто радистка в наушниках. Она была в белом халате, с полумаской на лице, а сзади нее, в просторной комнате, стояли на столах ряды штативов, заполненных пробирками с красной и голубой жидкостью. Несколько женщин разного возраста помахали Ане рукой.
Мы вышли; я отвернулась, потому что сестры сидели, обнявшись, на деревянной скамье и плакали.
Так я узнала, что такое «шарага».
С помощью моего отца, который был депутатом горсовета, Аня перетащила сестру оттуда на поселение. Галина стала ангелом-хранителем для семьи, которая жила в соседнем подъезде. Ее глава, квалифицированный мастер, самородок, обладавший каким-то невероятным чутьем, будто он варил не сталь в огромной мартеновской печи, а уху на костре, в рыбацком котелке, периодически уходил в запой, круша все подряд и избивая жену и двух сыновей, начавших, правда, оказывать ему какое-то сопротивление. Единственной, на кого он никогда не поднимал руку, была его младшая дочь, которую у нас во дворе называли просто и жестоко - Дебилка, потому что она сама ходить не могла, только мычала.
Сестры после войны окончили медицинское училище, так что Галина вполне профессионально взялась и за непутевого отца, уговорив его отправиться в лечебницу, и за несчастную жену, послав ее на работу, где можно было хотя бы перевести дух, и взвалила на себя все заботы о больной девочке.
Смерть Сталина что-то сдвинула в моем сознании. С одной стороны, во время его болезни я с ужасом думала, за кого мы поднимем свой первый тост на выпускном вечере? Но я видела фальшивые слезы на глазах учителей и то, что ни завод, ни даже транспорт на улице не замерли в минуту молчания. Значит, и жизнь без него не остановится.
Родители скрывали от меня всё, что можно, и именно Аня приоткрыла глаза на многое. А произошло это, когда они решились оставить меня на Аню и поехать в заводской санаторий, расположенный на берегу красивейшего озера Кисегач.
Когда занятия в школе закончились, мы с Аней отправились к ним погостить на пару дней, потому что потом уже начинались выпускные экзамены.
Мы бродили по лесу, присаживаясь на мшистые валуны и вдыхая запах смолистых сосен, разогретых на солце. Влезли на длиннющий, уходящий в небо триангуляционный знак и... замерли от восторга: где-то внизу, сколько хватало глаз, протянулись, на горизонте растворяясь в дымке, бархатные темно-зеленые леса с множеством голубых, больших и маленьких, звёзд-озер, загадочно поблескивающих на солнце.
- Как у нас на Карпатах, - задохнулась Аня. Мы лежали на теплых досках этого хрупкого сооружения и глядели, как плывут облака. И тогда она рассказала мне свою невеселую историю, стараясь быть ироничной, хотя это не всегда удавалось.
Они жили на окраине Львова в собственном доме, который их рукастый батька отстраивал всю жизнь. Под черепичной крышей, с вырезанным из жести флюгером в виде раскрашенного петуха со шпорами и топором, дом утопал в саду, весной будто засыпанном снегом из лепестков цветущих яблонь. Над грядками у забора колдовала мама, что-то скрещивала, чуть ли не с зимы выращивала рассаду.
С присоединением к великой державе в их жизни почти ничего не изменилось: по-прежнему размовлялы на ридной мове; отец, как был фельдшером в сельской больничке, так и продолжал лечить своих соседей, они ему доверяли. А с началом войны его мобилизовали, и получили они с фронта только одно треугольное письмо и  похоронку, да и ту просроченную.
Войну продержались с огорода, да еще мать разводила кур, продавая «бабские яйца». Дивчин своих прятала в подвале: мало ли что в голову взбредет какому-нибудь ублюдку или, не дай бог, угонят в Германию, не посмотрят, что несовершеннолетние.
После медучилища стали фельдшерицами. Как отец; но долго работать не пришлось.
А все потому, что сыграли шумную свадьбу. Галина выходила замуж. Удачно. Парень был замечательный, инженер, работал где-то во Львове, даже перевез ее на городскую квартиру.
И свадьба получилась веселой, многолюдной; позвали всех соседей, родственников и друзей жениха и невесты. Молодые были в центре внимания, на пьедестале. С одного конца пэобразного стола сели родители жениха, с другой - Галина мама; рядом поставили пустой стул, рюмку до краев наполнили горилкой в память об отце. За него первый тост и выпили.
Всю ночь гудели, пели песни, плясали гопака - весело! На открытой веранде курили мужчины, спорили. У Ани еще никакого принца не было, даже друга близкого не намечалось; она была свободной, как бабочка-капустница, непринужденно порхающая подальше от огня. И пела, напропалую кокетничала, танцевала с друзьями жениха, городскими, в белых рубашках и при галстуке.
Ее арестовали через неделю. На работу приехала незаметная «эмка» довоенного образца, и молодой человек, который оказался следователем, вежливо предложил покататься.
Вначале Аня ничего понять не могла: в русском она была не сильна, а он по-волжски окал. Терял терпение.
- Кто читал крамольные стихи? Кто слушал? - орал он.
- Какие стихи? О чем вы говорите? Я исполнила только одну гуцульскую песню.
- Ах ты, сучка, играть со мной вздумала! - На очередном допросе он пришел в неистовство и ударил ее кулаком в лицо: всё поплыло, полилась кровь и она, задыхаясь, выплюнула два зуба. Сразу стало все равно, что с ней делают, куда ведут.
...Я с трудом остановила Аню, успокаивая, потому что слезы ручьем текли по ее веснушкам, она была где-то далеко, вся в своем горе. Я гладила ее по вздрагивающей спине и думала о том, сколько же пришлось ей, бедной, выстрадать. И она не ожесточилась, не потеряла доброжелательности к людям! Чтобы как-то ее отвлечь, я сказала:
- Ты здорово говоришь по-русски.
- Научили, - усмехнулась она.
Мы осторожно сползли с вышки. И почувствовав под ногами твердую землю, Аня снова заговорила:
- Он называл меня контрой, фашисткой, бандеровкой. Представляешь? Бачь на мэнэ: ну какая я, к черту, фашистка? Или бандеровка? Отец погиб, надо было работать, учиться, а не по лесам бегать, да мы и толком не знали, кто они, далеко все это от нас было.
...Выпустив пар, следователь уступил место другому, хорошему душегубу, который решил, наконец, прояснить, в чем дело. Оказалось, кто-то прислал в органы неумелые вирши, якобы зачитанные на свадьбе. И этот палач с выражением прочитал довольно длинное стихотворение, которое начиналось словами:
Один усатый кот, в сапожках бравых,
Учил мышей по струночке ходить...
Аня навсегда запомнила это начало и патетический конец:
О люди, люди! Вы ж не мыши, право,
Не дайте за нос вас водить!
Она до сих пор не знает, существовали ли вообще эти стихи в природе или были провокацией этих сукиных сынов, решивших позабавиться на поэтической ниве. По приказу свыше, конечно. Или, может быть, кто-то и впрямь прочел что-то подобное в курилке на веранде, и нашелся-таки стукач, каких земля российская плодит немерено?
Молчать она не стала, не тот характер:
- Та мы ж гутарим по-вкраински, а стихи-то на русском!
Следователь на секунду замер и, тоже не совладав с собой, сорвал с нее крестик, который мама надела при крещении - и как углядел-то!
- Ты такая умная, да? Так пойдешь по этапу, грехи перед страной замаливать!
Маму не тронули, видимо, как вдову военнослужащего, и она, предчувствуя долгую разлуку, сумела передать Ане маленькую иконку, запеченную в буханке хлеба.
Она-то и хранила дочерей. Да, к сожалению, не всегда...
На какой-то из пересылок зэчек повели в баню. И в клубах пара, среди массы голых тел Аня мгновенной вспышкой выделила чей-то заострившийся живот - на ее наметанный фельдшерский взгляд месяца четыре, не более. И тут же ее безмолвно ухватила за шею ее родная сестричка, Галка, худющая, с запавшими глазами и бескровными губами.
- Сердэнько мое, - бормотала Аня ей на ухо, чтобы никто не услышал, не отобрал у них минуты счастья. Слава богу, Галя успела поменять фамилию на мужнину, и им удавалось скрывать, что они сестры, - так легче было уберечься от недобрых и завистливых глаз.
Они ехали в одном эшелоне на Урал: строить советскую атомную промышленность. Сначала были чернорабочими на объекте «Челябинск-40»; здесь у Галины и случился выкидыш. Аня согревала ее своим телом, кормила с ложечки, отдавая свою нехитрую «пайку». И молилась.
Ночью, чтобы никто не видел и не догадался, она доставала из-под своих лохмотьев мамину иконку и, обливая ее слезами, беззвучно шевелила губами, вспоминая с детства знакомые молитвы, песни и стихи, чтобы не сойти с ума в этом чужом жестоком мире, потому что у нее была теперь цель - защитить родную душу, не дать ей пропасть.
И она выходила сестру. К Гале вернулась пока робкая, застенчивая улыбка мадонны, на которую слетались когда-то все знакомые парубки. Как давно это было! Аня чувствовала себя старой старухой, у которой впереди ничего не осталось. Кроме тьмы.
Через три года их, как имеющих отношение к медицине, перевезли в ближайшую «шарагу», а еще через два - отпустили «на поселение». После смерти Сталина сестры засобирались домой. Им разрешили.
На прощание Аня поблагодарила моего отца за то, что он поверил ей и сестре.
Она была в курсе многих наших семейных дел и знала, что я хочу после окончания школы поехать учиться в Москву, но мама ни в какую не соглашалась, мол, немедленно прекрати психическую атаку. И вот Аня, смущаясь, решилась сказать:
- В нашей радиоактивной «шарашке» было много очень умных людей. И они говорили, что недаром имя Челябинск восходит к башкирскому слову селяба, то есть яма. И при нынешних порядках надо побыстрее отсюда сваливать. Так что отпустите хоть дочку-то!..
Через год я уехала; а через четыре - 29 сентября 1957 г., за 29 лет до Чернобыля, - на химкомбинате «Маяк» в закрытом городе Челябинск-40 произошел взрыв высокорадиоактивных отходов. Факт взрыва впервые подтвердили лишь через 32 года (!) на сессии перестроечного Верховного Совета СССР.
А непосредственно после взрыва, 6 октября 1957 года, в челябинской газете появилось прямо-таки поэтическое эссе: «В прошлое воскресенье вечером многие челябинцы наблюдали особое свечение звёздного неба. Это довольно редкое в наших широтах свечение имело все признаки полярного сияния. Интенсивное красное, временами переходящее в слабо-розовое и светло-голубое свечение вначале охватывало значительную часть юго-западной и северо-восточной поверхности небосклона. Около 11 часов его можно было наблюдать в северо-западном направлении… Изучение природы полярных сияний, начатое ещё Ломоносовым, продолжается и в наши дни. В современной науке нашла подтверждение основная мысль Ломоносова, что полярное сияние возникает в верхних слоях атмосферы в результате электрических разрядов... Полярные сияния можно будет наблюдать и в дальнейшем на широтах Южного Урала».
Под эти убаюкивающие фразы в строгом секрете от страны в первые сутки из зоны поражения были выведены военнослужащие и заключённые. Эвакуация населения началась через две недели после аварии.
Но вы не найдете данных о том, сколько людей погибло в результате этой аварии. Мой отец, который за рулем старенького «Москвича» первого выпуска часто ездил по областным объектам, умер от лейкемии через 7 лет после взрыва, хотя эта страшная болезнь развивается обычно в течение 10 лет. Главврач больницы, где он лежал последний месяц своей жизни, предоставил ему свой кабинет, где отец проводил экстренные совещания.
И сколько было таких людей?
Сейчас на той территории создан громадный Восточно-Уральский заповедник. Это те самые изумительные по своей красоте и первозданности леса и озера, которыми мы с Аней когда-то любовались с высоты птичьего полета. Но посещать его нельзя. Его называют Атомным.
На Урале наблюдались не только «полярные сияния». В 1979 г. в Свердловске произошла вспышка заболеваний сибирской язвы, которую власти поспешили  объяснить потреблением мяса заражённого скота и... иностранной диверсией.
А это была очередная советская авария - выброс бацилл из военно-биологической лаборатории засекреченного города Свердловск-19, занимавшейся разработкой и производством биологического оружия, запрещенного международной конвенцией, к которой СССР присоединился в 1972 году.
Желание вернуть Волгограду имя тирана точно так же, как готовность в качестве защитной реакции верить всем этим советско-имперским байкам о современных «фашистах-бандеровцах» и «вежливых зеленых человечках», свидетельствуют об одном: люди, живущие в большой лжи, органически не могут распознать ложь чуть поменьше. Привыкли. По Пушкину: «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!»
И уж как красное на быка действует на них желание других народов вырваться, освободиться от их крепких братских объятий.
Может, Украина их чему-нибудь научит?
      

в начало статьи