№15(407)

Август 2015

 Воспоминания о военных годах

Автор: Феликс Жислин

В 1941 г. в нашей семье было трое мальчиков. Мне было 10 лет, а братьям 5 и 3 года соответственно. В 1942 г. родился четвертый. Мы жили в одном из самых промышленных городов СССР Горьком (ныне Нижний Новгород), в котором были авиационные, кораблестроительные и инструментальные заводы, а также крупнейший автомобилестроительный завод им. Молотова, находившийся в пригороде города, в Автозаводске. Собственно, в этом пригороде мы и жили. Завод был градообразующим предприятием, которое помогали строить американские специалисты, и к 1931 году работы были завершены.
В 1940г. отец был назначен директором школы №20 , а мы стали жить в квартире при школе. 22 июня 1941 г. родители послали меня в магазин за так называемыми французскими булочками для нашего завтрака. Выйдя из магазина, я увидел толпу людей, стоящих около столба, на котором висел репродуктор и слушающих речь Молотова.

 

Мои родители в конце 1941 г.


Так я узнал о начале войны и побежал скорее домой с криком: «Война, война началась». Через 2-3 недели в школе были размещены военнослужащие, что очень усложнило нашу жизнь. Отец решил отправить нас в Кологрив к родственникам на какое- то время. В конце июля мы уехали с мамой, с трудом добравшись до родных, так как от вокзала, куда мы приехали, нам пришлось идти около трех километров лесной просекой. А ведь младшему брату было всего 3 года. В конце 1941 г. райком партии назначил отца ответственным за организацию народного образования в районе и выделил ему квартиру в одном из современных домов. Отец сумел оперативно привести нас из Кологрива и мы стали жить в 2-х комнатной квартире 4-х этажного дома.
Параллельно нашему дому шли такие же дома, на расстоянии 25 метров друг от друга, всего в линии было 15 домов, что создавало улицу. Было две улицы: ул. Кирова и ул. Жданова, а также проспект Ленина, состоящий из двух линий домов, разделенных парками. На других улицах было много деревянных домов и бараков. Все жили очень дружно, особенно молодежь. Летом многие жильцы выносили матрасы и вместе с детьми спали на улице между домами. В начале марта 1942 г. у нас родился младший брат, а папа, приведя маму из роддома досрочно, ушел на фронт. Папа имел броню, но после второй повестки решил идти на фронт, дабы не говорили, что евреи не воюют.
Нам было очень тяжело без отца, и я даже пошел работать курьером, чтобы что-то заработать. Правда, я работал только несколько месяцев во время школьных каникул.
В начале июня 1943 г. окна домов закрыли светомаскировкой. В середине июня мы с мамой пошли на рынок, надеясь обменять кое-какие вещи на продукты, как вдруг над нами появился самолет, который пикировал и стрелял в людей. Началась паника, кто ложился на землю, кто убегал с рынка, все бросались в разные стороны. Мы были близко к выходу и сразу убежали. Позже дошла информация, что при помощи зенитных орудий самолеты отогнали. А через несколько дней, 21 июня, начались бомбежки завода и поселка.

Мама с детьми, 1943 г.

Все жильцы дома вечером 21 и 22 июня спускались вниз, к выходу из подъезда и все время, пока была тревога, сгрудившись на маленьком пространстве крытого крыльца, стояли там и на первых ступеньках лестницы. А народу было немало -16 квартир все - таки. Мы, мальчишки, иногда выбегали из подъезда посмотреть, что делается. В один из таких выходов мы заметили, что в одном из домов на соседней улице зажигается, гаснет и снова зажигается свет от фонарика. Услышав наш рассказ об увиденном, одна из женщин сама сходила к тому дому, а потом вместе с нами пошла в ближайшее отделение милиции. Проверка показала, что это был диверсант, подававший сигналы немецким летчикам. Его арестовали, а нам объявили благодарность. 23-го мы узнали, что недалеко от нас бомба взорвалась рядом с бомбоубежищем, вырытым в земле между улицами, и там погибло много людей. Но главное - мы увидели, что горели несколько цехов нашего завода.
Мама решила, что мы не будем больше стоять в подъезде во время бомбежки, а пойдем в специализированное убежище недалеко от нашего дома. Также решили и жильцы нашего подъезда и многие из других подъездов тоже. Проведя ночь в убежище 7-ми этажного дома, мы вернулись домой и обнаружили, что наш дом частично обрушился, в основном наш подъезд, а у входа лежало разорванное тело красноармейца. Я впервые увидел окровавленное и мертвое тело человека, и это привело меня буквально в шоковое состояние. Я не мог сдвинуться с места, но и смотреть не мог. Мама быстро среагировала и увела меня в сторону.
Наша квартира была разрушена, многое в ней было уничтожено, сохранились только 2 детские кровати металлические, а в прихожей - старый шкаф, в котором хранились елочные игрушки и ношенные вещи. Зайти в квартиру было сложно, лестница тоже была частично разрушена. Мы лишились всего, что было, даже крыши над головой.
Мощная бомба упала между нашими домами и разрушила наш подъезд, наши квартиры и часть квартир соседнего дома, на третьем этаже которого был виден свисающий рояль, который, казалось, вот-вот упадет на землю. Но главное — мы были живы благодаря маме, вовремя уведшей нас ночевать в бомбоубежище. Мы остались в чем были, так как в квартире, куда потом кое как удалось взрослым добраться, все было разбито, разрушено.
А завод горел все сильнее, теперь горело 23 цеха из 24-х.
Полностью остановить пожар смогли только через несколько суток. Было также разрушено много домов, правда не полностью, а также, как наш, частично.
Несколько частных домов горели или были полностью разрушены.
Позднее на завод привезли 60 тысяч узбеков и таджиков , которые восстанавливали цеха много месяцев. Они жили в бараках, страдали от холода и голода, осенью, после уборки урожая, ходили за город на поля, где выкапывали старую картофелину, из которой рос куст картофеля, и ее ели.
О бомбардировке и пожаре на заводе официально нигде не сообщалось, хотя восстановительный период длился не один месяц. Позднее, когда я стал работать и имел прямое отношение к военной авиации, я узнал, что в июне 1943 года фашистская авиация несколько дней подряд пыталась разбомбить авиационные, моторостроительные заводы в Горьком, Сормово (рядом с Горьким) и мост через Волгу в месте соединения с Окой.
Советская печать, радио не сообщали об этих событиях и даже спустя много лет моим рассказам не особо верили, так как не понимали, как фашисты могли в горячие дни приближающихся сражений на Курской дуге бомбить находящийся так далеко восточнее Москвы город и его заводы.
А нам пришлось срочно уезжать в ближайшую деревню, пока решится вопрос с квартирой. Было очень трудно, ведь нас на руках у мамы было четверо, да и младшему братишке было всего год.
Мне очень трудно представить себе, как наша мама преодолевала трудности, ведь надо было ежедневно кормить четверо детей, а ведь ни денег, ни вещей на обмен у нас не было. Мне, как старшему, тоже доставалось, но я старался помогать, как мог. Помню, мне пришлось на себе тащить через всю деревню мешок картошки весом в 32 кг, но для меня, двенадцатилетнего, это было нелегко. Мешок перевязали, разделив его на две части, одна часть легла мне на спину, а вторая была на груди. Прошло несколько дней пребывания в деревне и, однажды, я проснулся среди ночи с криком и слезами и стал рассказывать, что я видел как убили папу. Я рассказал, что немцы атаковали батарею, где был папа, и бойцы стали прятаться в окопах. Папа тоже побежал в окоп, но у него упали очки и он нагнулся, чтобы найти их, и в это время его убили. Меня успокоили и сказали, что это все просто сон, этого не было и не может быть.
Через несколько месяцев, когда мы уже жили в городе, мама получила письмо от командира папиной части, в котором он сообщал о гибели отца, а погиб он именно так, как я видел во сне.
В город мы вернулись, когда нам дали комнату в трехкомнатной квартире в доме, где когда-то мы прятались в убежище. Площадь нашей комнаты составляла 14,5 кв. м. В ней мы все вместе и прожили, пока я и мои братья не поженились и не разъехались.

Наша семья


В комнате стояли сдвинутые 2 кровати, на которых мы спали втроем. Самый младший Борис сначала спал в коляске, а потом тоже перебрался к нам. Мама же ставила себе на ночь раскладушку.
С едой было очень тяжело, мы были рады, когда мама давала нам в консервной банке ( из-под американской тушенки, иногда достававшейся нам) отварную картошку вместе с водой, в которой она варилась, и мы пили сначала воду, это было первое, а потом ели картошку, второе. Если был кусочек хлеба, то радости не было предела.
Мы много лет не знали, что такое сливочное масло, были рады, когда был маргарин, какое-нибудь мясо, особенно американские консервы. В конце года у нас распухли глаза, полностью закрылись они у двух братьев, и было опасение, что они останутся слепые. Каким-то чудом удалось этого избежать, но жизнь наша была, как видите, весьма не проста. Мало и плохо, если мы еще много лет, потому что даже после окончания войны снабжение продуктами оставалось желать лучшего, да и денег никогда не было достаточно. Позднее мама иногда ездила в деревню, покупала овощи. Одежды у нас тоже не было, и мама латала или перешивала по ночам старые вещи. Вот так мы и жили много лет, пока подрос Борис и мама пошла работать подсобницей на завод, так как специальности у нее не было. Стало чуть легче, но не для мамы.
В школе, где мы с братом учились, война тоже привела к некоторым изменениям. Раньше в школе до войны были большие, 20-30 минутные перемены после третьего урока, во время которых старшеклассники пели и танцевали. Теперь в эти перемены приносили школьникам еду: манную кашу или винегрет, но, конечно, без хлеба. Ведь дома с питанием у всех было очень сложно. Кроме того, в классах стояли небольшие нагреватели, буржуйки назывались, так как отопление в школе отсутствовало. Начиная с 5-го класса, учеников выводили на огороды, которые вскопали и засадили около здания школы, и урожай с которых использовали для приготовления еды ученикам.
Во время войны, в 1942 г. после сдачи экзаменов десятый класс нашей школы в полном составе (19 человек) ушли добровольцами на фронт. Через год мы узнали, что они попали на Сталинградский фронт и там погибли. Вернулся только один, но без правой ноги.
В конце 1943 г. мама устроила одного из моих братьев в Казанское Суворовское училище, а меня отправила в пионерский лагерь в Васильсурск, 180 км южнее Горького. Лагерь находился на берегу Волги, а здание, в котором мы ночевали, находилось на холме у самого берега, и окна выходили на реку. Окна в здании были огромные, но практически без стекла. Наши матрасы лежали на полу под окнами на первом этаже. Было всегда очень холодно, поэтому мы ложились парами, закрывались вторым матрасом, и это нас спасало от холода. Кормили манной кашей и какими-то супами, но мы всегда были голодные. Часто пытались притвориться больным, чтобы поместили в лазарет, а там давали что-то поесть более сытное.
Долго я не смог это вынести, и мы с приятелем убежали на пристань и залезли в теплоход, идущий в Горький. Нам удалось спрятаться и благополучно добраться до дома. Мама очень переживала. Но поняла меня и простила.
В 1944г. меня взял к себе в Караганду дядя, муж папиной сестры, и я пробыл там более года.
Начиная с 1946 г. я стал летом работать в пионерлагере сначала в качестве помощника, а затем и вожатым. Работа мне нравилась, да и маме стало полегче. А в 1948 г. я поехал в г. Казань и забрал брата из Суворовского училища, в котором ему совсем не нравилось учиться.
Военные годы сказались на здоровье братьев, да и на моем тоже, но зато они воспитали в нас очень правильное восприятие жизненных условий, с которыми нам приходилось позднее сталкиваться.
Много позже я описал наши «детские» военные годы в стихах, которые, возможно, очень слабые, но отражают происходившее много лет назад.

Штрихи биографии.

Я родился в спокойном 31-м
И 10 лет под мирным небом жил.
Но вот война явилась в 41 –м
И в небе черный ворон закружил.

Ушел на фронт отец любимый,
А через год письмо – погиб.
И вскоре Горький, тихий, мирный
Фашистский гад 3 дня бомбил.

Горел завод, дома горели,
А мы – мальчишки, все смотрели,
Где вспыхнет зажигалка иль рванет фугас,
И далеко ль они от нас.

Разрушен дом, один, другой
И вот уж некуда идти домой –
Квартира - груда кирпичей
И слышен стон и плач детей.

Нас четверо детей, один совсем
был мал,
Спасла нас мать. забрав в чужой
подвал.
Мы много лет потом в сырой квартире
жили,
Из банок ели и из банок пили.

Так начиналась жизнь моя,
Никто тогда ведь не ласкал меня.
До ласки ль было? Сырость, холод,
А временами угрожал и голод.

От голода пухли руки и веки,
Думали - будем слепые навеки.
Но мать отстояла, уберегла,
Делала больше, чем даже могла.

И в эту трудную годину
Сумела всех нас уберечь,
Порой из ничего умела
Всех накормить и приодеть.


в начало статьи