№20(364)

Октябрь 2013

Письмо мамы

Автор: А. Клебан


Сегодня в Орхусе – втором после Копенгагена городе Дании – открылось Международное совещание Президентов математических  обществ европейских стран. Событие это,  для большинства из вас абсолютно неинтересное, не стоило бы упоминания , если бы не...
Дело в том, что Израиль представляет на этом форуме Президент Израильского математического общества, профессор математики Хайфского университета, а по совместительству – мой сын, чем я невероятно горжусь.
Могла ли я даже в самых розовых снах мечтать о чем-то подобном?!
- Я буду поступать в МГУ, упрямо повторял ребенок, несмотря на все наши с мужем увещевания и объяснения, что там его никто не ждет.
- Тебе поставят двойку, и на этом все экзамены будут закончены, - говорила я.
– Но для того, чтобы получить двойку, я должен чего-то не знать, а я буду знать все! – упрямился мой глупый сын, которому еще не было и шестнадцати.
Откуда взялась эта наивная вера у мальчика, жизненный опыт которого включал многое, от побоев в школе (скажи «моя мама – жидовка, тогда отпустим!») до математических олимпиад, где заняв первое место, он «случайно» не получал приглашения на республиканскую олимпиаду,  я до сих пор не знаю, но что было, то было.
И мы поехали поступать в МГУ.
Первый экзамен – письменная математика – был тем барьером, на котором отсеивалась основная масса поступающих, но сына это не пугало. В тот день, когда должны были вывесить результат экзамена, мы с мужем приехали к зданию МГУ чуть ли не с рассветом. Сына еще  не было: он жил в общежитии для абитуриентов и по-видимому не спешил («я все решил правильно!») Еще метров за сто мы увидели какие-то красные полотнища, прикрепленные на входе в университет. При ближайшем рассмотрении, это оказались листы ватмана – четыре  формата А1 – разделенные на клетки с номерами. Это были номера, присвоенные абитуриентам и закрашенные красным (те, кто провалился) или зеленым (у тех кто прошел на устную математику). Зеленых клеток было настолько мало, что издалека листы казались красными, и лишь вблизи были видны зеленые вкрапления. Сверяясь с записанным в блокноте номером сына и чуть не теряя сознание от волнения, мы снова и снова отыскивали его клетку, которая оказалась зеленой!
На следующем экзамене прежде, чем тянуть билет, надо было получить свою письменную работу, ознакомиться с ней, а потом защищать перед экзаменатором то решение, которое не было признано правильным.
- Четверка? Защищайтесь! Что там у вас? – спросил экзаменатор.
-У меня запятая, вот, - пробормотал сын, у которого на всей работе не было ни единой красной пометки, за исключением запятой в текстовой части объяснения к одной из задач.
- Какая запятая? Покажите! Сын протянул свою чистенькую работу, и экзаменатор, повидимому, растерялся.
Ну, - сказал он, помолчав несколько секунд, - вы понимаете, что МГУ это высший ВУЗ СССР, и здесь все должно быть безукоризненно, даже знаки препинания в тексте.
 Перейдем к экзамену... С этого экзамена сын вынес пятерку. Оставалось сочинение и физика.
С темой сочинения повезло невероятно: Островский, «Как закалялась сталь», «Героизм комсомольцев при строительстве узкоколейки в Боярке». Боярка – это поселок рядом с Киевом, в котором мы и жили. Туда школьников возили на экскурсии, строительство и все его перипетии  обсуждали, текст буквально вылизывали, писали сочинения по этой теме.
В общем, написать это сочинение для него не составляло труда. Через день сын получил свой экзаменационный лист, в котором в графе «сочинение» стояла тройка. На самой работе (ее разрешалось посмотреть в приемной комиссии) не было ни единой, даже самой мелкой помарочки. Красный текст в конце сочинения гласил: «ОШИБОК: грамматических – 0, синтаксических – 0, стилистических – 0. Тема раскрыта недостаточно - 3».
Оспаривать такое решение просто невозможно, так что оставалась надежда на физику. Пятерка обеспечивала проходной балл, четверка – полупроходной. Но не тут-то было, система свои бастионы защищала до последнего!
На физику мы пришли втроем, сын зашел в здание, мы остались на ступенях у входа (внутрь не пускали). Шло время, начали выходить ребята с его потока. Постепенно вышли все, не было только сына, и мы решили, что прозевали его – вышел, и не заметив нас, уехал в  общежитие. Муж рванулся туда и вскоре вернулся ни с чем – сына там не было.
Мы в полной растерянности не знали, что и думать, и бессмысленно толклись на ступенях. Наконец из дверей показался сын. На нем, что называется, лица не было – бледный, взъерошенный, еле держался на ногах. В руках экзаменационный лист с тройкой.
Как? Что? – бросились мы с расспросами. И сын рассказал. На билет он ответил без вопросов. Дали задачу – решил.
– Ты решил неправильно, - сказал экзаменатор.
– Нет, правильно! Я докажу. – Давай! Сын доказал. Исправив на листе (все должно было фиксироваться) минус на плюс, экзаменатор заявил: «Ну, раз у нас были разногласия, реши еще одну задачу». Решил и эту. 
– Неправильно!
– Нет, правильно, я докажу! И доказал.
– Ну, тогда еще одну!
Абитуриентов уже не осталось, трое экзаменаторов навалились на одного. И снова:
 «Реши еще одну».
- Неправильно!
- Правильно, я докажу!
Я не знаю, как выдержал это сын, но задачу из билета и шесть – ШЕСТЬ – дополнительных задач, он решил и доказал верность своих решений.
- Ну , раз у нас с тобой все время споры, нам надо посоветоваться. Выйди, подожди за дверью, - сказали ему. Буквально через минуту вынесли лист с тройкой, оставлявшей его за бортом мехмата.
Не выдержав, мой темпераментный муж прорвался к председателю этой приемной комиссии и заорал: «Вы что издеваетесь?! Если уж вам надо завалить мальчика, так дайте ему задачи, которые он не сможет решить!»
В ответ председатель закричал не менее темпераментно.
– А где мне взять такие задачи? Что я могу сделать, если он все решает! Вы думаете, мне приятно было? Вы не с меня, вы с них спрашивайте, - тыча пальцем в потолок, оправдывался он. Что ж, я не понимаю, что  мне приходится делать! И замолк, испугавшись, что сказал слишком много.
Ну что ж, не стану я больше развлекать вас рассказами об аппеляции, которую подал муж, о волынке и отсрочках, о том, как все меньше оставалось дней, когда еще можно было подавать документы в другие ВУЗы.
Сын окончил МИИТ, где была очень неплохая кафедра математики. За все пять лет учебы он не получил ни одной четверки, но в аспирантуру его не взяли. Соискателем его тоже не брали. Работу, которой с избытком хватало на защиту кандидатской, он написал без всякого  руководства. Но защищаться было не у кого: ни один совет не принимал его к защите.
И тут жизнь случайно свела его с Березовским. Да-да, с тем самым БАБом, которого несколько дней тому назад в Лондоне кто-то задушил шарфиком и которому вслед немало было брошено камней. А я бережно кладу, как это принято у евреев, маленький камешек на его могилу (правда, виртуально), потому что БАБ, тогда еще не олигарх, а заведующий отделом в Институте проблем управления, доктор наук, бескорыстно подобрал моего бесхозного сына с его диссертацией и дал возможность защититься, чем открыл ему дальнейшую дорогу .
Но диссертация – это еще не все, и промаявшись несколько лет на разных работах, сын уехал в Израиль. Конечно, красную дорожку перед ним здесь никто не расстилал. Но кандидат математических наук в Израиле признавался Ph.D , и сын получил сначала специальную стипендию (прошел конкурс), затем был зачислен в штат университета (еще один конкурс), стал доцентом (в Израиле это называется  «товарищ профессора»), потом стал профессором, получил статус постоянного профессора Хайфского университета, дважды возглавлял кафедру (здесь это нагрузка, а не почести) и работает, работает, работает... У меня есть красиво изданная юбилейная книга, в которую вошли наиболее выдающиеся представители ученых-репатриантов из СНГ, в том числе и мой сын.
И вот сегодня он официально представляет математиков Израиля на международном совещании в Дании.
 ГОРЖУСЬ!
Интернет. Прислал Альфред Кричевский
Послесловие: Читая это эмоциональное и правдивое письмо, я вспомнил события более шестидесятилетней давности. В 1952 году я окончил среднюю школу в небольшом украинском городке и решил поступать учиться во Львовский политехнический институт на радио факультет. Почему на этот факультет? Просто пару лет до этого я, посещая радиокружок в местном Дворце культуры, собрал детекторный приемник и под шум и треск эфира слушал Москву. Вот и захотел стать радиоинженером. Моя мать, со слезами на глазах, умоляла меня не ехать во Львов, город, в котором в самом начале войны перебили всех евреев, где антисемитизм не имеет себе равных.
Но я не послушал своих умных родителей и поехал. Уже подав документы, я узнал, что на радио факультете конкурс 19 человек на место! Но я был молод, в школе учился хорошо, и ничего не боялся. Экзамены я сдавал очень трудно, так как в каждой экзаменационной ведомости против моей фамилии стояла птичка. Но я боролся! Первый экзамен - математику письменно, я сдал на пять, устный математику я сдавал почти час - все что мне давали - я решал: уравнения, задачи и вспотевший экзаменатор, сделав глубокий выдох, поставил мне пятерку, cпросив:
- Кто у вас в школе был математик?
- Израиль Львович Маркман,- ответил я. Он математик от Б-га. Он научил нас любить математику. И на всех Олимпиадах мы занимали все первые места.
Так я боролся на каждом экзамене и мне повезло! - я набрал 28 баллов из 30 возможных. Проходной был 27. Значит я уже  студент! Но не тут то было. Через пару дней, когда вывесили списки поступивших, моей фамилии не было. Я очень расстроился и пошел к председателю приемной комиссии, но он переправил меня к декану.  Tот, после моих настойчивых вопросив почему меня нет в списках, если проходной балл 27, а у меня 28, cначала мне сказал, что этот балл для местных национальных кадров, а потом, когда я стал на него наступать, четко мне сказал:
- Мы не готовим кадры для Израиля!
Круг замкнулся. Я позвонил родителям и мать категорически сказала:
- Срочно возвращайся домой! Жду тебя!
Через год я поехал поступать в Россию, в Новочеркасский политехнический, куда начали ехать учиться еврейские дети с Украины. Что характерно - там я набрал тоже 28 баллов и зачислялся третьим: первой вызвали Ларису Дехтяреву, набравшую 30 баллов, затем Алик Зайцев - 29 и потом вызвали меня - 28 баллов.
Когда же через несколько десятков лет я написал диссертацию, то тоже пришлось ее защищать в российской глубинке.
Такова была советская действительность для специалистов еврейской национальности. Многие испытали это на себе.

в начало статьи