№24(368)

Декабрь 2013

Взлет и падение «танкового бога»

К 72-й годовщине германского вторжения

автор: Марк Штейнберг


Танки в гитлеровских планах должны были решать судьбу сражений, да и действительно, в первые же месяцы войны они глубокими прорывами и охватами сломили сопротивление основных группировок Красной Армии. В эти месяцы были потеряны тысячи советских боевых машин, так что к лету 1942 года преимущество в их количестве у немцев было подавляющим.
Что, однако, удивительно — в танковых группах немцев полностью отсутствовали  тяжелые танки. Да их и не было в вермахте вообще. Но в Советской Армии тяжелые танки 22 июня 1941 года насчитывались сотнями. Самый мощный единственный в мире серийный пятибашенный танк Т-35 — три пушки, пять пулеметов. 60 таких машин вступили в войну и через месяц были брошены. И этот мастодонт больше не производился.
Другое дело — тяжелый танк КВ, разработанный в 1939 году и производившийся на  Ленинградском Кировском заводе. К началу Великой отечественной было изготовлено и   отправлено в войска более 650 единиц. Таким количеством танков можно было оснастить   не менее 10 тяжелых танковых полков. Но, хотя немцам нечего было противопоставить этим машинам, уже к ноябрю 1941 года в строю не осталось ни одного КВ. И дело было не в тактико-технических характеристиках танков, а в необученности экипажей и непрофессионализме советского командования.
Но уже через полгода численность тяжелых танков была восстановлена, а к концу 1942 года и до самой Победы Красная Армия существенно превосходила противника по количеству и качеству танков, тяжелых и средних. Происходило это, увы, не за счет полководческого мастерства советских военачальников, а с помощью неисчерпаемого потока танков, хлынувшего на фронт с новых и восстановленных заводов.
В том, что это стало возможным, выдающуюся роль сыграл Исаак Моисеевич Зальцман, который был, безусловно, самой выдающейся личностью в советском танкостроении. Он родился в 1905 году в Томашполе, неподалеку от Винницы, окончил Одесский политехнический институт. Наиболее активная часть его жизни связана с ленинградским машиностроительным заводом им. Кирова, на котором он начал работать мастером в 1933 году, а с 1938 по 1949 год был его директором.
Завод специализировался на производстве тяжелых танков КВ. Но уже во второй половине 1941 года производство было свернуто, максимально возможное количество оборудования эвакуировано на Урал, где меньше чем за год в Челябинске начал функционировать огромный производственный комплекс, получивший в народе название “Танкоград”, присоединивший и эвакуированный Сталингадский тракторный завод. Директором этого гиганта и был Исаак Зальцман. Но и кроме того, в 1942–1943 годах, в самое тяжкое время, стал он еще и наркомом танковой промышленности.
Наркомом Исаак Зальцман был в то время, когда танки нужны были больше, пожалуй, чем хлеб. И почти два года он мотается по танковым заводам и предприятиям, самыми жесткими мерами форсируя их деятельность. После того как Зальцман организует работу в Челябинске, в феврале 1942 года его перебрасывают в Нижний Тагил, где за два месяца он налаживает массовое производство Т–34. История не знает примеров, чтобы за такое время весь завод перестроили на производство новых машин. Считается, что технически это невозможно. Зальцман доказал: возможно. Он организует производство танков в Горьком и Свердловске. В результате именно Зальцман сумел довести выпуск боевых машин до 130 в день, восполнив урон первого года войны, и уже в 1943 году превзойдя Германию. И тогда его и вернули на “Танкоград”. Этот завод и наркомат под его руководством добились за годы войны выдающихся успехов в танкостроении.
“Танкоград” с октября 1942 года был единственным в стране производителем тяжелых танков и самоходных орудий и выпустил он их за время войны в три раза больше, чем вся промышленность Германии и оккупированных ею стран. За три года его конструкторы разработали, а производственники дали фронту 13 типов танков и самоходок, в том числе — самый мощный и совершенный в то время и еще 10 лет после войны тяжелый танк ИС–Зм.
Когда в 1943 году на полях сражений появились немецкие “Тигры” и штурмовые орудия “Фердинанд”, перед Зальцманом была поставлена новая задача — создать оружие, способное остановить «Тигры», броня которых была неуязвима для пушек Т-34 и КВ.  Коллектив “Танкограда” за считанные месяцы разработал и освоил самоходное орудие невиданной по тем временам мощи ИСУ-152, прозванное на фронте “Зверобоем”. И действительно, снаряд его 152 мм пушки на километровой дистанции сворачивал башню “тигра” с погона корпуса, а броню раскалывал как орех. А когда в конце 1943 года на полях сражений появляется тяжелый танк ИС, становится очевидным: в соперничестве с советскими оружейниками немецкая промышленность безнадежно проиграла.


Жозеф Яковлевич Котин

Автором конструкции всех советских тяжелых танков и самоходных орудий был Жозеф Яковлевич Котин. Он родился в 1908 году на Украине в еврейской семье в городе Павлограде. Окончил Харьковский политехнический институт и Военно-техническую Академию, стал конструктором. С 1937 года — главный конструктор Кировского завода в  Ленинграде. Здесь под его руководством была разработана конструкция лучшего в мире тяжелого танка того времени — KB, который со своими модификациями являлся основным тяжелым танком Советской Армии до 1943 года.
В начале 1943 года Ж. Котиным, работавшим всю войну на “Танкограде”, был разработан и сошел с конвеера новый тяжелый танк ИС-1. Затем ИС-2, ИС-3, самоходные орудия СУ-152, ИСУ-152. Танки и самоходные орудия конструкции Котина не имели себе равных  на полях сражений Второй мировой и долго еще после неё. Во время войны Ж. Котин, кроме того, был заместителем наркома танковой, а после войны — министра оборонной промышленности. Но как конструктор он продолжал работать и после войны, создал тяжелый танк Т-10, плавающий ПТ-76, бронетранспортер БТР-50П, долгое время стоявшие на вооружении. Жозефу Котину было присвоено звание генерал-полковника, Героя Социалистического Труда, он стал лауреатом четырех Сталинских премий, награжден 16 орденами.

Исаак Моисеевич Зальцман

Всего же за время войны “Танкоград” выпустил более 18 тысяч танков и самоходных орудий гениального конструктора Жозефа Яковлевича Котина. В руководстве этого гиганта, кроме его директора и главного конструктора, значительную роль играли и другие евреи, в частности главный технолог С.А. Хаит. В ходе работ по созданию тяжелого танка КВ-1с основные проектные работы вел Н.В. Цейц. В 1944 году на  производство были поставлены мощные самоходки, вооруженные 122 мм пушками. Главным конструктором ИСУ–122 был Л.И. Горлицкий. В маневренности тяжелых танков  важную роль играла планетарная трансмиссия принципиально нового типа, разработанная конструкторами Г.И. Зайчиком, М.А. Крейнесом и К.Г. Левиным, удостоеными Сталинской премии.
Основным средним танком Красной Армии во 2-й мировой войне был знаменитый Т-34.  Вот что пишет о нем в книге “Итоги 2-й мировой войны” германский генерал-лейтенант инженер Эрих Шнейдер: “Русские создали исключительно удачный и совершенно новый тип танка, совершив большой скачок вперед в области танкостроения. Внезапное появление этих машин на фронте произвело большой эффект. Т–34 показал нашим привыкшим к победам танкистам свое превосходство в вооружении, броне и маневренности”.
Как говорится, похвала врага — высшая оценка. В производстве этих машин, начатом на  Харьковском тракторном заводе и распространенном на другие предприятия отрасли, приняли большое участие евреи. В том числе и на Сталинградском тракторном, где директором в то время был Борис Яковлевич Дулькин, главным конструктором — Николай Дмитриевич Вернер. В тяжкое время 1941 года, в период битвы за Москву, этот завод остался  единственным крупным производителем танков Т-34. Первые машины этого типа сошли с конвейера уже в октябре, а до конца года было выпущено 173 машины. Вроде и  небольшая цифра, но в декабре того года в действующей армии осталось всего лишь 500 средних и тяжелых танков.
К тому времени Харьковский тракторный был свернут и передислоцирован на Урал, где на его базе начал действовать Уральский танковый завод (Н. Тагил, завод номер 183, ныне ОАО «Научно-производственная корпорация „Уралвагонзавод“ имени Ф.Э. Дзержинского», ред.), который во время войны стал ведущим предприятием по производству танков Т-34. Интенсивный выпуск этих машин  начался зимой 1942 года. В этот период руководство заводом практически осуществлял нарком Исаак Зальцман, хотя директором оставался Ю. Максарев. Но во все дни войны бессменным главным инженером Уральского танкового был Л.И. Кордунер, ведущими конструкторами — Я.И. Барон и А.И. Шпайхлер, которые стали лауреатами Сталинской премии за усовершенствование конструкции Т–34.
В то же время был создан и новый танковый завод в Кирове — на базе эвакуированного туда Коломенского паровозостроительного. Здесь наладили производство легких танков Т-60. Директором нового завода был назначен Хаим Эммануилович Рубинчик, который сумел в весьма ограниченный срок внедрить новую технологию производства. Сложность заключалась в том, что детали ходовой части поступали из Сталинграда, а узлы и агрегаты моторной установки — из Горького. Коммуникации же работали с перебоями, под немецкими бомбами. Не хватало станочного оборудования, кадры рабочих и инженеров в большинстве своем не были подготовлены к производству танков.
Все эти трудности преодолели деятельная энергия, инициатива и деловая сметка Хаима Рубинчика. А ведь до этого он руководил заводом боеприпасов — отрасли, не имеющей никакого отношения к выпуску танков. И, тем не менее, уже в январе 1942 года выпуск Т-60 был освоен и новые легкие танки стали сходить с конвейера. Кстати, этот танк был упрощенным вариантом модели Т-50, разработанной накануне войны главным  конструктором завода им. Ворошилова С.А. Гинзбургом.
Однако и Т-60 уже не мог удовлетворить требованиям сопровождения пехоты, для чего и был предназначен, поэтому главным конструктором автозавода в г. Горьком Н.А. Астровым, вместе с А.А. Липгартом и А.М. Кригером в сжатые сроки была разработана и запущена в производство новая модель — легкий танк Т-7О, создание которого было отмечено Сталинской премией.
Но более всего фронту нужны были средние танки, и к производству Т–34 был привлечен судостроительный завод “Красное Сормово” в Горьком. Там развернулась срочная  реконструкция. Технологию танкового производства на заводе внедрял специально откомандированный из Харькова ведущий конструктор И.С. Бер. И в октябре 1941 года первые танки пошли с конвейера. Однако их выпуск нарастал недостаточными темпами и в мае 1942 года руководство завода было сменено. “Красное Сормово” возглавил отлично зарекомендовавший себя в Кирове Хаим Эммануилович Рубинчик. Под его руководством выпуск Т-34 вырос и уже вскоре по производству этого танка сормовский завод занял прочно второе место после Уральского танкового.
Вскоре, однако, фронтовой опыт потребовал усиления вооружения среднего танка и Рубинчик принял на себя ответственность за его перевооружение. 85-мм пушку на “Красном Сормове” стали устанавливать в башни Т-34, одновременно наращивая выпуск  этих танков. Хаиму Рубинчику было присвоено звание генерал-майора инженерно-танковой службы. Он родился в 1903 году в местечке Березине, близ Могилева, закончил университет, директором военного завода стал в 35 лет. За заслуги в области производства танков награжден 6-ю орденами. И было за что. Под его руководством судостроительный завод сумел выпустить за годы войны более 10 тысяч танков Т-34.
Необходимо особо остановиться на большой роли, которую сыграл в высоких боевых качествах советских танков устанавливаемый на них дизельный двигатель. Его преимущество перед бензиновым было прежде всего в том, что он имел гораздо меньшую огнеопасность. Но и кроме того, дизель намного надежнее и проще в производстве, нетребовательней в эксплуатации. Основные конструктивные решения этого двигателя еще до войны были заложены в БД–2, сконструированном Я.Е. Вихманом. Они и легли в основу знаменитого быстроходного двигателя В-2, который устанавливался на советские средние и тяжелые танки и позволял им развивать скорость до 55 км/час.
Думается, все это позволяет утверждать, что евреи внесли достойный вклад ввесь цикл выпуска танков — от конструирования до производства. Они трудились самоотверженно на всех постах — от наркома до простого рабочего, быстро и находчиво решая сложнейшие задачи производства в тяжких условиях военного времени.
http://club.berkovich-zametki.com/wp-content/uploads/2013/06/%D0%98%D0%A1-31.jpg

Но долгом своим я почитаю особо выделить среди всех Исаака Моисеевича Зальцмана. Недаром же прозвали этого еврея «Танковым Богом». Его заслуги подверждаются наградами: Герой Социалистического Труда, генерал-майор инженерно-танковой службы, Лауреат Государственной премии, Депутат Верховного Совета СССР. Среди наград — три ордена Ленина, ордена Суворова (I степени), Кутузова (II степени), два ордена Красного Знамени. Казалось бы, память о таком выдающемся руководителе военной  промышленности должна быть запечатлена в скрижалях истории российской.
Однако фамилии Зальцмана вы не найдете в многотомном Большом энциклопедическом словаре. В Энциклопедии Великой Отечественной войны о нем лишь краткие биографические сведения, завершающиеся фразой “Затем на другой административно-хозяйственной работе”. В двухтомной “Летописи Челябинского тракторного завода”, увидевшей свет в 1982 году, ни слова о том, когда, куда и почему отбыл из Челябинска директор легендарного Танкограда. Просто при описании жизни заводского коллектива в 1949 году упоминается уже новый директор — С. Скачков, приехавший из Нижнего Тагила.
Между тем прощание с коллективом челябинских тракторостроителей у Исаака  Моисеевича вышло непростым. Подтверждение тому — отсутствие его, сыгравшего решающую роль в развертывании танкового производства на Урале, на праздновании 50-летия ЧТЗ, куда его не пригласили!
Что же, все-таки, случилось с Зальцманом в 1949 году? Сам он, отвечая в восьмидесятых годах на вопрос челябинского журналиста Рафаила Шнейвайса о том, за что был исключен из партии и снят с работы, сказал, что пострадал, отказавшись написать компрометирующие материалы на руководителей Ленинграда, надуманное “дело” которых разбиралось тогда в Москве. В 1949 году был арестован Яков Капустин — второй  секретарь Ленинградского обкома и близкий товарищ Зальцмана по Кировскому заводу. Вскоре Капустин признается в том, что он английский агент. Так начинается Ленинградское дело, и так начинаются неприятности в жизни Зальцмана, которые могли закончиться его казнью.
Вот что рассказывают дети Исаака Моисеевича. Леонид Зальцман, сын : «…Отца все время вызывали в ЦК и уговаривали дать показания против Кузнецова. Отец отказался…»
Татьяна Штанько, дочь : «… От него требовали, чтобы он подписал навет на ленинградское руководство, на Кузнецова, на Капустина, которых уничтожили тогда. Он отказался и всегда считал, что очень правильно поступил…»
Арестованные в 1949 году руководители Ленинграда осуждены и расстреляны были в том же году, но тесно с ними связанному Зальцману оставляют жизнь. Его исключают из партии и увольняют с должности директора завода. Леонид Зальцман: «Рассказывают, что когда докладывали Сталину всю эту эпопею Зальцмана, он спросил: «А кем он начинал?». Сталину ответили: «Он начинал мастером на Кировском заводе». Вождь решил: «Вот пусть и вернется к этому занятию…»
Из партии Зальцмана исключили. Однако, о лишении его звания генерала, наград Сталин ничего не сказал. А проявлять инициативу без “высочайшего указания” в подобных делах ни Комиссия партконтроля, ни МГБ не могли, да и не в их правилах это было. И после увольнения прежний нарком танковой промышленности назначается мастером цеха на небольшом заводе в городе Муром под Владимиром. Собственности и сбережений у Зальцмана нет. Семья бедствует. Чтобы как-то продержаться, жене «Танкового Бога» приходится выращивать картофель и тыкву на огороде.
Рассказывает его друг Лев Лурье: «…Исаак Зальцман был мастер в цеху и выполнял свою работу, не лез в дела начальника цеха, тем более — директора завода. Но когда наступали праздники, он надевал генеральский мундир и все свои ордена и медали. А он был Герой Социалистического труда, трижды кавалер Ордена Ленина, кавалер орденов Суворова и Кутузова. Начальство просто столбенело…»
Муромское руководство на дух не выносит генерала Зальцмана. Вскоре ему приходится перебраться на другое производство в город Орел. Ситуация изменится только после смерти Сталина. В 1955 году Исаак Зальцман восстановлен в партии. Он мечтает о возвращении в Ленинград, где учатся его дети. Однако секретарь Ленинградского обкома партии Фрол Романович Козлов не желает даже разговаривать с прежним директором Кировского завода. Через секретаря он рекомендует тому оставаться в Орле. Помогает только удачное стечение обстоятельств.
Леонид, сын Зальцмана: «…Он шел по улице, вдруг останавливается машина и выходит оттуда Смирнов, который был в то время председателем Ленинградского исполкома. Он узнал папу, расспросил о его делах, и сказал: «Давай, возвращайся в Ленинград, я тебе дам квартиру».
Зальцман перебрался в Ленинград. Здесь его помнили и уважали. Правда, больших постов не предлагали. Некоторое время он работал главным инженером треста “Ленлес”. Затем его назначили директором механического завода, который еще предстояло построить. Под руководством Зальцмана предприятие было введено в строй и он проработал директором этого завода более 20 лет.
Виктор Толстов, генеральный директор ОАО «Механический завод»: «…Тридцать два года назад я, тогда токарь этого завода, познакомился с Исааком Моисеевичем Зальцманом. Авторитет его в Ленинграде был огромен. Достаточно было одного звонка, чтобы решить любой вопрос, и мы действительно оказались первыми и нужными в городе для создания той продукции, профиль которой сохранили в течение пятидесяти лет. Вот что удивительно, однако. Когда я стал секретарем партийной организации завода, я обратился с просьбой о награждении Зальцмана орденом Октябрьской революции в честь его юбилея. Галина Ивановна Баринова тогда возглавляла отдел обкома партии. И при подаче документов она четко сказала, что этот человек не может претендовать на такую награду, поскольку у него есть некое прошлое, о котором не все знают…».
А ведь прошлое Зальцана ничего, кроме преклонения перед его вкладом в Победу, вызвать не может. Но, как видим, и после реабилитации казненых по «Ленинградскому делу», городское начальство продолжает относиться к Зальцману с подозрением. Фамилия этого человека, имя и отчество кажутся партийным бонзам чем-то неприличным. И никакие заслуги не в силах перешибить еврейского происхождения.
Исаак Моисеевич Зальцман умер 17 июля 1988 года и похоронен в Ленинграде.
История расставила все по своим местам. Сегодня уже забыты имена тех партийных начальников, которые отказали в ордене боевому наркому танкостроения. Их решения ничего не значат для потомков. Исаак Зальцман — один из тех, кто выиграл войну, и для  этого подвига вообще не создано еще достойных наград. Единственная — память наша, в первую же очередь — память евреев. И не только советских, и не только его современников. Память о «Танковом Боге» Исааке Моисеевиче Зальцмане должна веками жить в сердцах наших — его потомков по крови и судьбе.
Люди! Расскажите же детям, внукам и правнукам, если на русском они прочесть об этом великом еврее не смогут.

               ПОСЛЕСЛОВИЕ
Наша газета писала о И.М.Зальцмане. Но я ничего не знал о том, что после войны, в 1949 году, его исключили из партии, сняли с работы и сослали в город Муром на завод, на рядовую работу. Прочитав об этом, я вспомнил моего начальника Управления Костыну Петра Яковлевича, над которым поиздевались партийные бонзы Киева. Коротко об этом.
Познакомился я с  новым начальни­ком Управления машиностроения Киевского Совнархоза в середине июня 1963 года.  Я  знал,  что он был в прошлом директором Киевского станкоза­вода им. Горького, затем несколько лет рабо­тал первым заместителем Председателя Львовского Совнар­хоза. Работал хорошо, с интересом. Но его плодотворную работу прервал ярый антисемит и русофоб, самодур от пар­тии, первый секретарь Львовского обкома Добрик. Этот че­ловек возненавидел Костыну только за то, что тот имел свое мнение, не всегда совпадающее с мнением секретаря.  Кончилось тем, что Добрик использовал все свои связи, чтобы убрать Костыну из Львова. И тот был направлен на работу в Киевский Совнархоз. А когда Совнархозы ликвидировали в 1995 году, Киевский обком партии, заставил Костыну принять пост директора Киевского завода «Большевик». Этот  завод  хронически не выполнял планы производства. Пришлось выполнять волю партии. Костына со всей своей недюжинной энергией принял отстающий завод, пытаясь сделать его пе­редовым.
Имея богатейший производственный опыт, перестроил действующий завод. Он развернул строительство новых, современных производственных корпусов.  Завод, наконец, начал выполнять план.
Затем он решил организовать при заводе НИИ по созданию новых технологий и ма­шин для химзаводов. Добился в Министерстве необходимые средства и построил красавец - корпус для своего НИИ. Стал подбирать подходящего директора, с ко­торым планировал работать.
Но тут в так хорошо развивающийся процесс вмеша­лась партия. Как это директор завода подбирает кадры, которые должен подбирать обком?!
В то время первым секретарем Киевского обкома партии был некто Цыбулько, сломавший жизнь не одному хорошему человеку. Это диктатор от партии считал себя чуть ли не наместником Бога на Киевщине. Когда ему до­ложили, что Костына занимается, вроде бы, не своим де­лом, Цыбулько  возмутился. Срочно вызвал его и прямо сказал, что в области ОН хозяин.
Цыбулько дал за­дание подобрать на должность директора НИИ человека из резерва обкома.
Обком прислал своего человека, работавшего ранее инструктором от­дела обкома и, как позже удалось установить, был родст­венником жены Цыбулько.
Что Костына мог сделать против Цыбулько? Ничего! Прошло два-три месяца, и Костына вызвал к себе директора НИИ, кото­рый ему подчинялся как Генеральному директору объедине­ния. Он задал ему несколько вопросов, пожелав узнать, что делается в институте. Но к удивлению Костыны, тот вразу­мительно не смог рассказать ничего, только сообщил, что пока разбирается в задачах, стоящих перед институтом.
Но и через полгода директор НИИ ничего не делал, и Кос­тына интеллигентно, но жестко раскритиковал его.
Ему это горько аукнулось: его стали чаще вызы­вать в обком, где при решении разных вопросов оперирова­ли такими данными, которые знают только на заводе. Посте­пенно стало ясно, что кто-то систематически поставляет «компромат» на Костыну в обком партии. После ряда таких случаев, небольших сопоставлений, стало понятно, что обком информирует директор НИИ.
В конце восьмидесятых, когда я уже жил в Киеве, мне на работу позвонил Борис Колтонюк и предложил встретить­ся, сказав, что придет и Костына.
- Петр Яковлевич сегодня нуждается в такой встрече, ему очень тяжело, и ты старайся быть тактичным, много не спрашивай, а больше слушай.
Все, что здесь далее рассказано, я услышал из уст самого Костыны.
Итак, директор НИИ после откровенного разговора с Косты­ной, вроде, перестал передавать «компромат» в обком пар­тии. Но стоило один-другой раз Костыне покритиковать ди­ректора НИИ как грязная работа во­зобновилась. Костына поехал в промышленный отдел обкома и там все рассказал, попро­сив прислать на должность директора НИИ    специалиста, желательно доктора наук. Когда директор НИИ узнал об обращении в обком, он в открытую показал свое грязное нутро, написав гнусное донесение в обком на Костыну.
Поскольку секретарь обкома Цыбулько давно был настро­ен своим дальним родственником против Костыны, этому письму дали ход. Не посчитались с огромной работой, кото­рую ведет Костына. На завод приехала большая комиссия обкома и начала про­верку всей хозяйственной деятельности за последние три года. Комиссия составила акт и уехала.
Через две недели Костыну вызвали на заседание бюро об­кома, где рассматривали его персональное дело. В проекте ре­шения ему был записан строгий выговор за плохую работу, неправильные взаимоотношения с директором НИИ и другое.
Прочитав этот проект решения бюро, Костына решил бороться и защищаться.
Заседание бюро началось с доклада предсе­дателя комиссии, проверявшей завод.  Затем дали слово Костыне.
- Я приезжаю на завод каждый день, когда докладчик еще спит. Вся моя жизнь, все мое здоровье отдано заводу. Кто из членов бюро обкома был на предприятии, тот видел, что мне за несколько лет вместе с коллективом удалось сделать.
Секретарь обкома Цыбулько резко прервал выступление Костыны и начал свою «тронную» речь:
- Коммунист Костына не понимает своих задач. Он зазнался, перестал даже ходить к нам в обком на вызовы. И сегодня он нас упре­кает, что мы не ценим его заслуги. Может, такому «великому» ком­мунисту, каким себя считает Костына, не по пути с нами?
Начались выступления членов бюро, которые, как только могли, ругали Костыну, критикуя черт знает за что. Прошел час, и Цыбулько обратился к Костыне:
-  Вы поняли критику товарищей по партии? Что вы могли бы нам сказать?
Костына опять в том же духе начал себя защищать. На это Цыбулько зло сказал:
-  Вы так и не поняли, что сейчас решается ваша судьба. Думаю, вам нужно время. Сделаем, товарищи, небольшой перерыв, и пусть Костына подумает.
Костына вышел в коридор и стал прохаживаться вдоль ка­бинетов. Через 10-15 минут к нему подошел помощник Цыбулько и пригласил в свой кабинет. Предложил сесть и сказал:
- Петр Яковлевич, я удивляюсь вашему поведению. Вопрос стоит очень серьезно. Вы должны после перерыва покаять­ся и пообещать исправить свои ошибки.
- В чем каяться? Я ведь ни в чем не виноват!
- Мне вас очень жаль. Вы хороший человек, но не чувствуе­те опасности. Еще раз повторяю - вам надо каяться. Ясно? Подумайте, что сказать, и все будет хорошо.
Через полчаса в зале заседаний вновь собрались члены бюро. Пригласили туда же и Костыну.
- Ну так что же вы хотите сказать членам бюро, коммунист Костына? - спросил Цыбулько.
Стало тихо в зале. Костына смотрел на злое, хитрое лицо секретаря и молчал. Когда ожидание уже затянулось, он тихо начал говорить:
- Мне нечего сказать членам бюро больше, чем я уже говорил. Я честно трудился и готов трудиться дальше. Цыбуль­ко взорвался:
- Видите, какой труженик! Он работает, оказывается, а мы с вами - бездельники! Он думает, что он незаменим, что без него партия не сможет работать. Вот и посмотрим, кто без кого сможет обойтись. Члены бюро думали, что за перерыв Вы критически осмыслите свои поступки и попросите у пар­тии прощения. А вы просто зарвавшийся руководитель, за­знавшийся и думающий, что без вас завод станет. Я считаю, товарищи члены бюро, что Костыне не место в партии. Пред­лагаю исключить его из членов партии.
Так была решена судьба замечательного человека, профес­сионала-руководителя, грамотнейшего технолога, высокоэру­дированного специалиста.
Через день Костыне позвонил директор завода «Красный экскаватор» Урусов. Они знали друг друга еще по работе в Киевском Совнархозе.
- Петр Яковлевич, отдохнул денек, пора выходить на  работу. - Жду тебя завтра утром на заводе. Приходи!
У Костыны даже сердце защемило. Было приятно, что на­шелся человек, который хочет помочь ему в трудную мину­ту. На другой день, в 8 часов утра, он был уже в приемной. После утренней селекторной планерки Урусов сразу при­нял Костыну. Переговорили и решили, что Костына пойдет на должность его заместителя по производству, а затем бу­дет видно, что дальше делать. Вызвали кадровика и офор­мили все документы прямо в кабинете директора. Затем до­говорились, что Костына выходит на работу через два дня.
Когда утром в понедельник он приехал на завод, на про­ходной его ожидал зам.директора по кадрам. Они поздоро­вались и поднялись в кабинет к директору.
Урусов был сконфужен и очень расстроен. Он рассказал Костыне об экстренном вызове в обком партии к Цыбулько, который изругал его за то, что без разрешения обкома при­нял на работу Костыну.
-  Если Костына начнет работать у тебя, - сказал зло Цы­булько, - ты больше не будешь директором. Ясно? Против обкома идешь? Доброжелатель! (и выматерился, как по­следний сапожник).
Так Костына получил второй чувствительный удар от вла­сти. И тут он действительно расстроился. Начались поиски работы. Целый месяц он ходил с завода на завод, а обком не разрешал его принимать.
Поиски работы продолжались безрезультатно несколько месяцев. Все сбережения этого труженика подхо­дили к концу. Что делать, он так и не знал. Бороться?
Колтонюк не на шутку забеспокоился. И как самый близкий друг он решил втайне от Костыны попробовать еще один вариант. Он созвонился с директором авиазавода им.Антонова Степанченко, бывшим первым заместителем председателя Киевского Совнархоза  и догово­рился о встрече. Через пару дней он приехал к нему и рас­сказал о бедственном положении Костыны.
Степанченко задумался и сказал, что просто принять на работу Костыну не дадут. Надо получить разрешение у Цыбулько. Скоро будет Пленум обкома, членом которого был и Степанченко, где он увидит Цыбулько.
- Я постараюсь переговорить с ним и получить разрешение взять Костыну на работу, - сказал он. Ждите моего телефон­ного звонка, Борис Григорьевич.
Мы не знаем, как и о чем Степанченко говорил с Цыбулько, но тот разрешил принять Костыну на завод, но «только на самый отстающий участок».
Итак, через четыре месяца после снятия с работы Петр Яков­левич был принят на авиазавод им.Антонова начальником цеха мелких изделий и метизов, который ежемесячно не выполнял план.
Костына, изголодавшийся по труду, со всей своей энергией принялся за работу.  Через несколько месяцев цех вышел из прорыва и начал выпол­нять план. А еще через три месяца сработал так, что вышел победителем в соцсоревновании среди вспомогательных цехов! Как и полагалось цеху вручили переходящее Красное Знамя и первую денежную премию. Прошло еще две недели, и сам Цыбулько позвонил Степанченко с претензией:
- Вы же обещали мне дать ему самый плохой участок работы, как же он получил Красное Знамя в соцсоревновании? - недовольно спросил секретарь обкома. - Разберитесь и переведите его на самый плохой участок.
Пришлось Костыне принимать другой цех. Так продолжалось несколько раз, и везде Костына наводил порядок.
Парткомисссия ЦК КПУ отказала Костыне  в восстановлении в партии, и он отправил заявление в ЦК КПСС. Через полгода его вызвали в Москву, и лично Пред­седатель парткомиссии ЦК КПСС Пельше решал его вопрос. Там разобрались и восстановили Костыну в партии. Прошло еще немного времени, и Степанченко назначил его своим заместителем по производству. Еще несколько лет проработал Костына на этом за­воде до выхода на пенсию. Но здоровье было подорва­но бесконечной работой на износ, да и конфликтная ис­тория с секретарем обкома, снятие с работы и исклю­чение из партии не прошли незаметно для сердца это­го трудоголика. Не пришлось ему долго отдыхать на пенсии, и вскоре он ушел в мир иной.
В его преждевременной кончине виноват секретарь Киевского обкома партии Цыбулько, который незаслуженно его наказал, а затем долго издевался над ним, пользуясь своей неограниченной властью.
А мы, те, кто его знал и кому посчастливилось с Костыной рабо­тать, будем всегда помнить этого интересного человека и опытного руководителя.
                      Аркадий Клебан

 

в начало статьи