№24(392)

Декабрь 2014

 Вася (Святочный рассказ), «Чти…»
  

автор: Семен Рудяк                   


Индюка наших украинских соседей по даче звали Вася, впрочем, как и кота и кабана в этом дворе. И каким образом каждый из них безошибочно отзывался на зов, относящийся именно к нему, осталось для меня загадкой.
Я считал индюка глупым, манерным, заносчивым и был убеждён, что он в гордыне своей думал, что он павлин, и это ещё больше принижало его в моих глазах и отвращало… Но индюку было начхать, что я о нём думаю. Он знал себе цену, да и индюшки в нём души не чаяли, потому как любил он их часто и бурно. Я никогда не видел сцен ревности в его гареме, хотя, судя по страстным диспутам его жен, сплетни, допускаю, были.
Из двора постепенно к зиме исчезали, попадая на обеденный стол, утки, куры, встал на боевое дежурство кабан, но экзотический индюк, казалось, был неприкасаемым, как священная индийская корова.
Впрочем, об этом я уже не мог узнать, так как в ту осень оказался в Америке и, надо же тому случиться, прямо с корабля на бал — в канун Дня благодарения.
О празднике говорили так много и так тщательно готовились к нему, что моё умиление и восхищение нержавеющим с годами чувством благодарности американцев к тем, кто помог им обустроиться и выжить, росло и удивляло.
Не меньше удивило и меню праздничного стола: тыквенная каша и индейка. Большинство американцев чуть ли не по именам знают миллионы приговорённых индюшек, которых распотрошат, запекут и съедят в этот день. Впрочем, с теми индюшками, на которых до боли в животе набрасываются в этот праздник, я не- знаком, — вижу их аккуратно упакованными, расфасованными по сорту и весу тушками.
И вспомнил красавца Васю в венце индюшек его скромного гарема и неожиданно затосковал, напрочь забыв, что я не любил Васю. Таковы выкрутасы ностальгии: алогичные, внезапные, мозжечковые.
Надо ли подсказывать вам, дорогой читатель, финал святочного рассказа?
Я перерыл все записные книжки и через считанные минуты уже говорил с ошарашенной соседкой по даче.
— Что с Васей? — спросил я, не сдерживая волнения.
— Каким? Кабаном? Мы его съели.
— Да нет же, с индюком! Что с ним?
— Жив ваш индюк и индюшек топчет ещё, да жрёт больно много и тяжёл стал.
— Не трогайте его, умоляю, — сказал я, поняв намёк. — Я непременно пришлю вам денег на мясо. Обещайте же, что не тронете!

Прошло ещё четыре года. Васю я вспоминаю всё реже и реже, обычно только в Thanksgiving Day, когда отсылаю его хозяйке мой giving.
А билл телефонной компании АТ&Т за этот разговор стоил, пожалуй, не меньше трех индюшек.

 

«Чти…»
«Чти отца твоего и матерь твою»
                                              5-я заповедь

—Па, — это ко мне, сынишка, — ты говорил, что во сне умирают только праведники и это надо заслужить. Дядя Афанасий, значит, праведник? Но ты же всегда говорил, что он плохой...
О покойниках — или ничего, или только хорошее — «de mortuis aut bene, aut nihil» — это ещё мудрость древних.
—Трудный вопрос. Я не знаю на него ответа. Никто не знает… Ты знаешь библейскую притчу о злодее-разбойнике и Апостоле Петре? Нет? Послушай…
Разбойник, на руках и совести которого кровь и страдания его жертв, стал задумываться о греховности злодейства и в раскаянии спросил Апостола:
—Разве такие, как я, имеют право жить? Их тоже простить можно?
Неожиданный ответ смутил лишённого совести злодея:
—Мой ответ тебе — «да»! Но если ты за день до смерти своей сделаешь очень большое доброе дело для людей…
—Что значит «за день»? А когда я умру, ты тоже знаешь?!
—Нет, этого не знает никто. Вот и думай… — И ушёл прочь.
—Чего думать, — сообразил мальчишка, — ему придётся каждый день до самой смерти делать добро, да?
—Молоток, разбойник ты наш! Кстати, ты знаешь, — уже проповедничал я в продолжение, — что на всех кладбищах убиенным, самоубийцам выделено отдельное место, а хорошим, честным и плохим людям — общее? Знаешь, почему? Потому, что нет точных весов… Может, дядя Афанасий совершил какой-то замечательный поступок, который перевесил все плохое, но мы об этом не знаем.
—Я тебе не верю, папа. Правду ты говоришь иначе. А мне, как всегда, расскажешь её позже, когда вырасту, да?
«Мальчик, кажется, уже всё понимает. Интересно, в его десять я тоже так соображал?» — подумал я.
…Слава Богу, что он не слышал предшествующей этому сцены: вопросов было бы больше, и посложнее...

Как было принято в те годы, если покойник не мог по чину лежать в Колонном зале Дома союзов или другом равноценном месте, то для прощания доступ открывался... дома, где вокруг гроба сидели близкие, но было несколько «сменных мест», куда присаживались для прощания приходящие друзья, соседи.
Именно на положении последних я и оказался у гроба с нашим соседом по лестничной площадке.
—Афанасий, — вдруг услышал я над головой голос его жены, которая от яблока познания откусила самую малость, а рюмку делила с мужем пополам, — встань, посмотри, кто пришел, подай руку своему лучшему другу, поговори с ним!
Я обалдел и действительно почти уверовал, что это сейчас произойдёт, и даже испуганно приподнялся… И если бы в это время я не услышал повтор страшного текста, но уже относящегося к другому пришедшему соседу, лёг бы точно рядом с покойником...
Я вспомнил об этой гротескной истории не смеха ради, а потому, что потери близкого человека в те времена и, полагаю, и сейчас помимо самой смерти были невыносимы из-за безразличия всего уклада жизни к страданиям человека — до последнего часа его…
И я, как и все, считал, что всё это неотвратимая необходимость: и домашний, разрушительный для психики церемониал, и невыносимые, отнимающие последние силы хлопоты погребения. И потому, наверное, самое сильное впечатление от первого визита в Штаты было не от «Близнецов», а от очеловеченных ритуальных услуг, когда родные и близкие практически отстраняются от огромной части мучительных проблем… Не всех… Более сложные проблемы вокруг жизни и смерти имеют более тяжёлые решения, а многие их ещё не имеют…
Я вырос в семье, где чтить родителей и близких ушедших тоже было непреложной заповедью. Дети с готовностью посещали вместе с нами могилы бабушек и дедушек, хотя часто это было нелегко и непросто, ибо они были далеко, в труднодоступных, с ужасными дорогами местах. Поездки стоили много сил — и всегда только для того, чтобы в считанные минуты склониться над могилой и положить свой маленький камушек-памятник на камень надгробья... Но возложенный на детей нелёгкий крест они несли без ропота…
Вспоминается очередной визит на мамину могилу в украинской тьмутаракани — Джурине, селении, уже похожем на гетто и без немцев… Но в этом безлюдном гетто, местечке, остались два больших кладбища. На этот раз мучительную многочасовую дорогу преодолела с нами наша семилетняя девочка.
—Как тебя зовут, девочка? — спросил на ломаном русском невесть откуда взявшийся глубокий бородатый старик, очевидно, последний смотритель кладбища.
Девочка сказала.
—И в честь кого у тебя такое красивое имя?
—Бабушки Рахили. Вот я вижу её памятник...
—Извини, девочка, сколько стоит твоё пальтишко, туфельки? — приставал старик.
Она назвала цены.
—Вот видишь, — продолжил неожиданно старик, — всё в жизни имеет свою цену, а то, что ты приехала в такую даль почтить свою бабушку, цены не имеет... Подойди к ней, попроси, что хочешь, и всё непременно исполнится…
Девочка просияла: она и сама, очевидно, хотела что-то сказать бабушке. Подошла к памятнику — каменному дереву с обрубленными ветвями — и повесила на ветке дикой черешни, нависшей над могилой, приклеенное на конвертике красное сердечко, стала быстро шептать что-то камню.
Я был счастлив…
Эпилог
Промчалось время, выросли и мальчик, ставший опорой и кормильцем всей большой семьи, и девочка, которая только недавно лишь призналась, что тогда, у бабушки, она просила, чтобы у неё перестали так стремительно расти ножки: я пугал её, что всё уже решено, и у неё будет, как у бабушки, сорок второй размер.
Получился тридцать восьмой. «Тихо просила», — издевался папа.
Выросли два достойных Человека, блестяще сдавших многочисленные экзамены на этот чин.
Мне неведомо, смогли ли они в России исполнить заповедь «Не укради» или «Не создавай себе кумира», но и сейчас, в эти минуты, выполняется главнейшая заповедь о любви к близким: мы снова с той «девочкой» и уже с ее сынишкой — в дороге, по пути в Джурин…

 

 



в начало статьи